Мукденский перелом - Арсений Громов

В двадцать пришёл частный пакет от Огневого Аввакумова через его собственный канал: «Кондратенко в Петербурге с одиннадцатого мая. Записка передана пятнадцатого. Адресат — не знаю. Канал работает».

В двадцать один на лагере было тихо. Шестов с третьей ротой ушёл на ночное обучение трёшкам в подножие, потому что трёшки сегодня ему нужны были не на бой, а на повторение — на повторение, на повторение, на повторение, потому что батальон работает третью неделю позиционно и третью неделю — без боя, и третья неделя — это время, когда тройки начинают забывать, что у них в них четыре движения, не три, и из четырёх — одно про то, что свет не от палатки до повозки в три шага, а в семь, потому что повозка теперь в исходном далеко.

В двадцать два Волков был в палатке. Огнев у углей — в исходном с восьмого мая. Аскинадзе у себя в маленькой палатке через два шага от штабной — у себя.

Под журналом батальона лежала тонкая папка без надписи. В ней — лист с восемью строками, написанными в апреле, в Янтае, в Харбине, и снова в Янтае, и снова, на четырёх разных скоростях.

Лист Волков сегодня не доставал. Восьмая строка лежала плотно, как пятая нота, и так же — на отдельной полке.

Работа Волкова на эту неделю не закончилась. Список в Харбин по работе санитарной линии за май-апрель — Аскинадзе писал в своей кожаной папке весь день. Отчёт по составу батальона — завтра. Отчёт по проволоке Свиридова — в четверг. Отчёт по куриной слепоте Курапова — четверо, минус Прохоров, плюс Долгушин с пометкой о переводе — пятница.

Всё это — было. И будет.

Тетрадки с четырьмя листами — не было. Никогда больше не будет.

Это была отметка. Не запиской, не строкой, а действием. С четырнадцатого мая ст. ст. — всё, что он пишет, должно быть тем, что можно сделать, не тем, что можно бы было успеть. Между «можно сделать» и «можно бы было успеть» — расстояние, которое раньше было у него в Артуре теоретическим, а с воскресенья первого мая — практическим, через Прохорова, и с пятнадцатого — флотским, через всех тех, чьих имён он не знает, потому что списков нет ещё две-три недели.

Две-три недели — это срок, к которому в Маньчжурию придут списки выживших. Списки погибших не придут никогда. Они будут — у моря.

Волков написал в журнал батальона за восемнадцатое мая обычной короткой строкой:

«18 мая. Распорядок без перемен. Получены: распоряжение штаба дивизии на неделю; копия телеграммы морского ведомства по событиям 14–15 мая в Корейском проливе; частное извещение Анны Игнатьевны о состоянии раненых на пункте; сведения по харбинской линии. К работе. В.»

Подписал «В.».

Закрыл журнал.

Жестянка под левой ключицей лежала плотно. Пятая нота держалась. Шестой не было.

Огнев у углей подбросил тонкую щепку. Лампа была на полном фитиле — Волков велел не экономить, как первого мая. На столе у Волкова стояла кружка с кипятком, и в кипятке — на этот вечер — было щепотка настоящего чая из той Огневой жестянки, которую Огнев теперь давал не в особый день, а в четверг и в воскресенье, чтобы не приберегать на случай, потому что случаи приходили чаще, чем Огнев их заранее видел.

Волков отпил глоток. Чай был слабый, но настоящий.

Время в исходном под Кудяйцзы шло — медленно, тонкой щепкой за тонкой щепкой, лист за листом, рапорт за рапортом, неделя за неделей. До конца войны оставалось — по одному его счёту, с пятнадцатого мая в Корейском проливе — три месяца до Портсмута и сколько-то ещё после. По другому его счёту, с не сегодняшнего дня и не сегодняшнего года, — девять лет до того момента, когда то, что он сегодня делает в журнале и в санитарной линии, должно будет стать не отчётом за май одиннадцать суток, а основанием не повторить тот же май в большем масштабе.

Девять лет были дальше Цусимы. И ближе Артура: Артур уже был, а девять лет ещё нет.

Волков отпил второй глоток.

— Тихон Савельич.

— Ваше благородие.

— Кофейник Ваш сегодня — уберите на ту полку, где лежит запасная пара ленты для «Максима». Поверху. На случай, что он мне понадобится в среду.

— В какую среду, ваше благородие.

— В любую.

Огнев — впервые за всю эту весну — задержал глаза на лице Волкова дольше, чем смотрят денщики.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Он встал, взял с угла стола свой кофейник без ручки, осторожно — тряпкой, как всегда, чтобы не звенел — и вынес.

Волков допил кружку. Поставил её на стол. Закрыл папку с журналом. Жестянку под левой ключицей подержал левой ладонью — обычно левая ладонь была у него холоднее правой; сегодня — наоборот: правая холоднее, потому что правую он только что подержал на горячей кружке, и кровь от неё ушла глубже.

Лампа горела ровно. Снаружи над исходным под Кудяйцзы стояла маньчжурская майская ночь — без дождя, тёплая, с запахом мокрой глины, который в ближайшие три недели сменится сухим запахом нагретой земли, и тогда начнётся настоящее лето.

До конца войны оставалось — три месяца.

До другой войны — девять лет.

Для одной из этих двух войн уже было поздно.

Для другой — ещё нет.

Глава 12

ПРОВАЛ КАУЛЬБАРСА

К утру девятнадцатого мая на исходный второй раз за неделю пришло то особенное, без дождя, маньчжурское тепло, которое полевые части привыкли встречать со смесью облегчения и подозрительности: пока тепло — глина высыхает, проволока стоит, человек спит лучше; но в таком тепле чаще всего и приходит то, к чему лучше бы не успеть подготовиться. Часовой у входа в штабную палатку был не Долгушин — Долгушин с третьего числа стоял в санитарной у Курапова, — а рядовой Селезнёв из пятой роты, человек добросовестный, ровный, из тех, кого в журнале не видно, пока всё идёт правильно. Огнев на углях у входа доводил кипяток до полезной меры, и кофейник без ручки, тот самый, держал тряпкой. На полке внутри, поверх запасной пары лент для «Максима», лежал другой кофейник — медный, узкогорлый, со среды восемнадцатого. Огнев с того дня на полку не глядел; не глядел нарочно, и Волков об этом знал, и не комментировал