Мукденский перелом - Арсений Громов

— Скажите.

— Если у нас сегодня к ночи приедет с штаба дивизии посыльный с какой-нибудь второй бумагой, и в этой бумаге вы найдёте, что разметка моя лишняя и её надо снять, — пусть распоряжение об этом подпишете вы, а не я. Не для меня. Для моей батареи. У меня там два унтера, которые всю войну стоят, и если им их разметку разберут не по моей подписи — это снимется.

— Подпишу я.

— Спасибо.

Ржевский козырнул коротко, на полпальца длиннее обычного.

К восемнадцати раздали ужин — двойную меру; Калачёв распорядился сам, без вопроса.

Аскинадзе подошёл уже в густеющей сумерке.

— Батальон готов. Дозоры выставлены. Связь работает. На правом крыле у нас стоит то, что мы туда поставили. На левом — стык с конно-сапёрами; их офицер был у меня, расписался; человек хороший.

— Хорошо.

— Если завтра к шестнадцати у нас с центральной оси нас поведут не на юг — батальон пойдёт.

— Я знаю.

— И если потребуется не идти — батальон не пойдёт.

— Это сложнее.

— Сложнее, — согласился Аскинадзе. — Но и это — тоже.

Они помолчали столько, сколько надо. Аскинадзе пошёл к своему месту, у западной кромки исходного, где у него была развёрнута маленькая палатка — не для сна, а для бумаги.

Волков остался на подножии.

Восемнадцатое начиналось через шесть часов с минутой.

Под левой ключицей было ровно. Лист с семью строками — в Янтае; он был не из тех, что носят к рубежу первой готовности; он был из тех, что ждут, когда их вернутся дописывать.

К ночи на исходном включили один фонарь — у штабной палатки Аскинадзе; больше — ни одного. Стояла тишина того особого рода, которая бывает на позиции перед первым боем: солдаты говорили вполголоса, и от этого их голоса слышались дальше обычного.

Волков ещё раз поднялся на гребень, один.

Сяохэ в дымке уже не было видно. Пунктир дороги угадывался по светлой полосе грунта — узкой, сужающейся к северу. Где-то там, за поворотом, ничего пока не двигалось — или двигалось так, чтобы из-под Сяомяоцзы этого никто не услышал.

Опасность не была снята.

Это он понял утром, прочтя приложение «П-1» под фонарём. К вечеру это знание только заняло своё место — между ребром, где упиралась отвёртка Ерёмина, и сердцем, где — под медной иконкой — было ровно.

Под камнем у северной стороны палатки Волков сел, не раздеваясь; шинель — на одно плечо, шашку — рядом. Огнев у входа сел на свой стульчик, расправил один ус, не другой, и замолчал.

Дождь не пошёл.

К восемнадцатому над Сяомяоцзы стояло сухо.

Глава 8

ГРИГОРОВИЧ

Депеша пришла на четвёртый день после того, как наступление перестало быть наступлением.

Капитан Волков получил её 27 апреля 1905 года ст. ст., во второй половине дня, в штабной палатке батальона в исходном районе у отметки 24,3 в трёх верстах северо-восточнее Кудяйцзы. Пакет принёс Аскинадзе. Печать оперативного отдела штаба Маньчжурских армий, личная подпись Якубовича на лицевой стороне, подпись Заславского на обороте. Тонкий, два листа.

«Капитану Д. А. Волкову. По требованию командования. Прибыть в распоряжение представителя Морского ведомства при штабе Главнокомандующего, в Харбин, по железной дороге, не позднее 28 апреля сего года. Отлучка из батальона — двое суток с правом продления на сутки по обстоятельствам пути. На время отлучки командование батальона возложить на поручика Аскинадзе. Подпись: Якубович.»

Ниже, на обороте, рукой Заславского, мелким сухим почерком: «Поезд номер семнадцать со станции Янтай в восемнадцать тридцать. Билет до Мукдена прилагается. В Мукдене пересадка на двенадцать пятнадцать ночи. Литер Н., вагон второго класса. По прибытии в Харбин обратиться в комендантскую по адресу: Управленческая, дом четыре, спросить капитан-лейтенанта Орлова.»

— По требованию командования, — Волков сложил листы вдвое и протянул депешу обратно. — Кого — не сказано. Двое суток. Пишите распоряжение, поручик. Я вас оставляю на батальон. Распорядок без изменений. Если придёт частное от штаба дивизии — берите, расписывайтесь, докладывайте Ржевскому в палатку. Ничего по своей инициативе не сдвигать. На вопросы офицерам — «капитан в отлучке, по требованию командования». И ещё: если до моего возвращения батальон поднимут в работу — батальон работает. Без меня.

Аскинадзе на полсекунды не нашёл, что ответить, потом ответил коротко: «Я понял, ваше благородие.» — «Вы не понимать должны. Вы должны исполнять.» — «Так точно.»

Волков отвернулся к карте на дощатом столе, чтобы не глядеть на Аскинадзе ту ненужную секунду. Карта была того же листа, что и три дня назад, и пять. Значки на ней не сдвинулись. Главного удара в центре не было. Демонстрация справа, как было обещано пакетом Якубовича одиннадцатого, прошла в сокращённом объёме девятнадцатого и двадцатого; тяжёлой работы там не получилось. Каульбарс с двадцать первого держал паузу; Куропаткин с двадцать второго удерживал паузу за Каульбарсом. Двадцать пятого из штаба пришёл оперативный обзор без подписи Якубовича, на одном листе: «положение сторон в центральном направлении устойчиво, перегруппировки противника продолжаются, готовность сил центрального направления остаётся прежней до особого распоряжения». Особого распоряжения не было ни двадцать шестого, ни двадцать седьмого.

Через десять минут Аскинадзе вышел с распоряжением в правой руке. Волков остался один. Достал из тонкой папки под журналом батальона свой лист. Семь строк держались на нём третий день без изменений. Восьмой не было. Положил лист обратно. Снял с крюка шинель и позвал Огнева.

Огнев вошёл сразу, как будто стоял с той стороны парусины и ждал. Кофейник в левой руке, тряпкой; ус расправлен правым пальцем. На «я в Харбин на двое суток, один» он опустил кофейник на землю, не на стол, потом снова поднял.

— Тихон Савельич, — сказал Волков ровно. — До Харбина — поезд. От поезда — до коменданта. От коменданта — до того, к кому меня вызвали. И тем же путём обратно. Между этим — пустое место, на которое денщик не нужен. Вы здесь нужнее.

— Слушаюсь, ваше благородие. Шашку возьмёте.

— В Харбине шашка лишняя.

— Возьмите. Не для парада, ваше благородие. В Харбине вокзал. Знаете, какой там сейчас вокзал. — Волков подержал паузу и взял.

В шесть часов десять минут вечера Огнев и Аскинадзе стояли на перроне станции Янтай, оба в шинелях на все пуговицы, оба без фуражек на отдании чести. Аскинадзе козырнул, Огнев расправил один ус. Волков сел в