Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

— Ничего чудного. Набег для них обоих… как бы сказать… и казна, и войско разом. Добыча кормит нукеров. Полон продаётся в Кафе. Серебро идёт на подкуп мурз. Кто из братьев привезёт из похода больше, тот и в дележе отцова наследства сильнее. Они не замирились, нет. Просто выжидают нужного момента.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Варлаам. Мы поднялись под благословение, он осенил нас скорым крестом и сел у окна.

— Много я пропустил?

— Орду, владыко, — ответил я. — Коротко если… братья грызутся за Сарай, но на Литву ходят вместе, потому что набег их обоих кормит.

— Про Канев я слышал ещё утром, — Варлаам огладил бороду. — И к слову, у меня есть, что добавить по этому вопросу.

Мария Борисовна подняла на него глаза.

— Говори.

— Вчера ввечеру приходил в храм божий человек из посольской свиты. Русский, из-под Смоленска, литовский подданный, веры нашей. Пришёл на исповедь… — владыка помолчал.

— Что он сказал?

— Менгли-Гирей берёт жену. Сестру Муртазы.

В кабинете на некоторое время стало тихо.

— Сговор уже был, — продолжил Варлаам. — Свадьбу ладят к осени, как с Черкассами управятся.

— Точно сестру? — спросил я. — Не дочь?

— Смолянин говорил сестру. Молодшую, от другой ахматовой жены. Имени не назвал… а может, и сам не знает.

Это были плохие новости, и я озвучил своё мнение.

— Пока что их союз держится на добыче. Но как только добыча кончится, начнётся дележ, и они перегрызутся сами. А союз… свадьба свяжет Крым и Сарай на поколение вперёд.

— И это ещё не самое худое, — подал голос Ощера.

— Не самое, — согласился я. — Самое худое, родится от этого брака сын и годов через пятнадцать… Сын от такого брака выйдет чингизид по обоим коленам, с правами на Крым и на Сарай. Сядет этакий внучек разом на оба юрта…

— А как же Муртаза? — спросила Мария Борисовна. — У него же свои дети есть. И…

— Менгли избавится от них, — перебил я Марию Борисовну. Она этого не заметила, а мои слова заставили её задуматься. Я же продолжил. — В итоге мы получим Орду, какой она была при Ахмате. Только вдобавок с поддержкой Кафы, их морем и с генуэзскими деньгами за пазухой.

— Свят, свят, — пробормотал Ощера. — Ведь тогда весь наш торг пойдёт через одни руки. Захотят, тамгу (пошлину) вдвое подымут. Захотят, вовсе запрут. Соль, рыба, шёлк, лошади степные… всё у них в горсти. Это я вам ещё про полон молчу, про набеги на окраины наши.

Ощера, как всегда, о своих деньгах пёкся, тогда как вопрос стоял куда хуже. Но говорил он всё равно правильные вещи. И сходились все в одном…

— Этого допускать нельзя, — сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — кивнул я. И меня посетила одна заковыристая мысль, а именно почему мы вообще разговариваем на эту тему. Как-то сразу я не подумал об этом. — Послушайте, а мы не делаем случайно скоропалительных выводов?

Все повернулись ко мне.

— Поясни, Дмитрий Григорьевич, — попросила Мария Борисовна.

Я побарабанил пальцами по столешнице.

— Смолянин, — я посмотрел митрополиту в глаза. — Откуда нам знать, что он говорил правду?

Варлаам открыл рот… и закрыл. Спорить с очевидным он не любил.

— Ты сам посуди, — продолжил я. — Вчера в Москву въезжает посольство. На приёме Олелькович просит отпустить Хасана. А вечером того же дня из его же свиты идёт человек в храм и выкладывает на исповеди весть, после которой отпустить Хасана нам самим захочется. В тот же вечер, заметь. — Я развёл руками. — Слишком гладко одно к другому ложится.

Вслух я сказал далеко не всё. Главное осталось при мне.

И года ведь не прошло, как когда церковью правил Кирилл, а мне нужно было заставить заговорщиков высунуться из норы. И я тогда отправил Богдана в кремлёвский собор на исповедь. Мой сотник честно отстоял службу, а после шепнул протопопу Паисию, что знает имена тех, кто устроил засаду на нижегородской дороге.

Работа была грязная. Я это понимал и тогда, и сейчас. Только чистыми руками в этом веке делают разве что хлеб.

Тайна исповеди на Руси работает исправно. Только совсем не в ту сторону, в какую задумывалась. И если мы используем этот метод на благо своего княжества, почему литовцы не могут использовать наши же методы?

В кабинете стало тихо.

— Стало быть, литовец врёт? — наконец спросил Ощера.

— Не знаю, — честно ответил я. — Может, врёт, а может, свадьба и впрямь будет, но смолянина всё равно подослали, чтобы нас подтолкнуть. Одно другому, заметь, нисколько не мешает.

— Так что же нам… верить или как?

— А это неправильный вопрос, князь, — я улыбнулся. — Правильный звучит иначе. Что мы теряем, если возьмём и отпустим Хасана?

Мария Борисовна задумчиво посмотрела на меня.

— Смотрите сами. Хасан сидит у нас с шестьдесят седьмого года, с Сурской дуги. Четвёртый год мы его кормим и поим. И что мы за эти годы с него поимели? Выкупа не было. Грамоты об обмене не было. Муртаза с Шейх-Ахмедом за родного брата и ломаного медяка не прислали. Потому как живой Хасан им обоим кость в горле. Даже мёртвый он был бы куда удобнее. Мученик, за которого можно громко спрашивать с Москвы.

— Стало быть, как заложник он… — Ощера замялся, подбирая слово.

— Не стоит ничего, — закончил я за него.

Я ведь и сам когда-то советовал княгине либо казнить Хасана тихо, чтобы мученика не плодить, либо держать до седой бороды. Жизнь подсунула третий вариант, до которого я тогда не додумался. Можно просто отпустить и пусть работает за нас.

— Давайте предположим, что мы его отпускаем. Что делается в Орде? — спросил я, но самого ответа ждать не стал. — В Орде объявляется третий претендент на Сарайский стол. Что остаётся Муртазе и Шейх-Ахмеду?

— Поворачивать, — сказала Мария Борисовна.

— Поворачивать, — кивнул я. — Бросать Канев с Черкассами и гнать коней домой. Потому что пока они жгут литовские городки, Хасан будет у них за спиной переманивать мурз на Казимирово золото.

— А коли братья его попросту удавят?