Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

поднимает руки, требуя от людей внимания. И тогда, когда шум стихает, попугай, перегнувшись через кота, орёт псу прямо в ухо: «Р-раки!» Псина пятится враскорячку задом, как бы изображает рака. Попугай зря времени не теряет, он орёт что есть силы: «Р-родина!» Кот, услышав такое слово, начинает приятным голосом: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек». И поёт вроде как по-кошачьи, а звучит почти что по-человечески, вот что значит идёт от сердца. Пёс тем временем продолжает пятиться, кот поёт про поля и реки, попугай же, он над ними начальник, вдруг как крикнет громко, по-командирски: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – а у самого уже папироса в клюве, то есть вроде как бы требует прикурить. Тут хозяин достаёт коробок и трясёт им над попугайским ухом: мол, и рад бы вас порадовать огоньком, да не получится, спички кончились. Вот тогда-то я её и запомнил, эту самую картинку с ракетой, когда он тряс коробочком в воздухе. Попугай не унимается, требует: «Кор-робок! – кричит. – Кор-робок!» – и как-то жалостно при этом подкукарекивает. Тогда хозяин обращается к очереди: товарищи, говорит, кто не жадный, не одолжите ли пернатому огоньку. Ну, народ тут как из очереди повалит – не потеха ли, курящая птица? – ясно ж, каждому хотелось быть первым, и со спичками, и так, посмотреть. Я вот тоже не удержался, дёрнулся, только веник на тротуаре бросил, чтобы место своё в очереди пометить. Тут-то вся его мораль и открылась, когда люди свои места покинули. Этот дядечка воспользовался моментом и, пока мы канителились с попугаем, взял без очереди в кассе билет и спокойненько отправился мыться. Для того, видать, он всё и затеял, чтобы в очереди зазря не париться.

Я спросил:

– А машина времени? Он что, правда её построил?

Дядя Коля развёл руками:

– Чего не знаю, того не знаю. Про неё я в фельетоне читал, а газета – дело такое, там для смеха чего только не напечатают. Посадили его после, короче. Дали полный тюремный срок. За мошенничество в особо крупных размерах.

– Дядя Коля, – спросил Щелчков, – а где этот дрессировщик жил?

– Опять не знаю, – ответил сторож. – Но не иначе как отсюда неподалёку, раз он в бане на Усачёва мылся.

– А птицы его, кошки, собаки, их тоже вместе с ним посадили?

– Их посадишь, глупая твоя голова. Они ж звери, они во всякую решётку пролезут. Да и баланды на эту свору не напасёшься. Возьми хоть Вовку, вроде кожа да кости, а жрёт еды что твой крокодил. Верно, Вовка? – Дядя Коля нагнулся и потрепал собаку по голове. Та в ответ заулыбалась по-пёсьи и лизнула дяди-Колин сапог.

В ворота́х загрохотало железо. Все мгновенно посмотрели туда. Но это был никакой не грабитель, это был ученик сторожа, вернувшийся из похода по магазинам. В одной руке он держал пакет, в другой – надкусанный «городской» батон, под мышками – бутылки с кефиром.

– Купил, – отрапортовал Шашечкин. – Как просили, только боржома не было, взял кефир.

– Не было – значит не было. Главное, чтобы не всухомятку, от сухомятки желудок портится. – Дядя Коля принял из рук продукты, из подмышек – стеклотару с кефиром. Принимая пакет, принюхался и сурово взглянул на Лёшку.

– Ты какую мне колбасу принёс? Я тебе велел «чайную», по рупь двадцать, и чтобы ножом порезали. Трудный ты человек, Лёшка, не знаю прямо, что с тобой делать. Учишь тебя, учишь, а всё без толку. Может, тебя уволить и взять Бубнилова? Он хоть и заика, зато в очках, и чайную колбасу от любительской отличит запросто.

Лёшка опустил голову и поплёлся вслед за дядей Колей в каптёрку ужинать. Вовка побежала за ними.

Я подумал: может, рассказать дяде Коле? О соседке, о живодёре с крыши, об их разговоре в садике? Дядя Коля человек правильный, он в бане через день моется. И потом, у дяди Коли ружьё. Не важно, что оно нестреляющее, он же сам говорил недавно, что бывают такие случаи, когда и незаряженное стреляет.

Идти домой не хотелось. Но идти было надо, куда ж тут денешься – не оставаться же на ночь в кузове. Тем более что Щелчков вдруг вспомнил, что крёстный, у которого дача, уехал на поминки в Бокситогорск. К тому же и в животе свербило – наверное, от запаха колбасы. Но сперва надо было разобраться с соседкой – что делать? как защищаться? говорить или нет родителям?

– Пока не подавать виду, – сказал Щелчков. – Пусть думает, что мы ничего не знаем. И всё время не спускать с неё глаз. Родителям говорить не будем, не хватало ещё их сюда впутывать.

– А мои сегодня в Павловск уехали, знакомить нашего Муфлона с какой-то девочкой, – вмешался в разговор Шкипидаров. – Макарон оставили на два дня и уехали. Так что я до послезавтра свободный.

Мы со Щелчковым переглянулись. Я подумал то же самое, что и он. До утра перекантоваться у Шкипидарова, дальше – школа, после школы – посмотрим. Но в любом случае сначала надо зайти домой, чтобы предупредить родителей. Сказать им, что у нас репетиция, что срочно надо выучить роли, а книжка, по которой спектакль, одна на всех и хранится у Шкипидарова.

Сначала надо было зайти домой.

Глава семнадцатая

Русское национальное блюдо из четырёх букв

Путь домой был медленный и печальный. Говорили в основном о Сопелкиной, вспоминали про неё разное – но это были всё какие-то пустяки вроде банки, надетой на голову, или брошенных в кастрюлю носков.

Въехала она к нам недавно, объявилась неизвестно откуда и сразу же, в первый день, устроила в квартире скандал. Впёрла в кухню огромный стол, выставила в «поганый» угол самодельный стол дяди Вани Кочкина, который, между прочим, герой войны и имеет на груди две медали, коридор перегородила шкафом, а в нише, где была её дверь, повесила чугунную занавеску. Как-то от её занавески получил сотрясение мозга другой сосед, Семён Семафорыч – нёс на кухню разогревать уху, не заметил выходящей Сопелкиной, с ней столкнулся, опрокинул кастрюлю, поскользнулся и башкой в занавеску. Ведь Сопелкина всем назло ещё и лампочку в коридоре вывинтила – нечего, мол, электричеству нагорать при теперешних-то безумных ценах. И мало было Семафорычу сотрясения, Сопелкина на него ещё и в суд подала – за предумышленную порчу имущества. Оказывается, когда он падал, то зацепился за соседкин халат и оторвал на нём какую-то пуговицу.

В гости к ней никто не ходил, в комнату никто не заглядывал –