Князь плесковский - Александр Владимирович Мазин

Я смотрел на них, забрызганных грязью, счастливых, единых внутри мелькающих клинков и… Целостности не было.

— Стоять! — рявкнул я.

Парни замерли. Мгновенно и одновременно. Это было красиво. Но мне было не до красоты.

— Уберите мечи, — скомандовал я. — Вообще уберите. Отцепите от поясов. А теперь взяли вон те копья. Виги, ты знаешь, что делать. Вильд, ты это уже видел. У меня. И у него. Повторяй за ним. Начали!

И мы пустились в пляс. Синхронно, но и только. Нет, я-то вошел легко. Дивный мир открылся, засиял, мой Волк пришел уже на третьем движении.

Я вошел. Они нет.

Мир моего Танца был для парней закрыт и как открыть для них свои или другие врата, я не понимал, хотя точно знал, что они есть. Ведь и Трувор, и Свартхевди как-то попадали сюда. Вот только ни Жнец, ни Медвежонок не считали, что входят сами. Одного вел Перун, второго Один. И я знал, что это не фикция. Оба они были реальны.

А еще был третий путь. Тот, которым пользовался Бури. И я не знал, кто научил этому хузарина, кто дал ему ключ. И более того: я не знал, кто дал ключ мне самому там, в снегах Сконе.

И Каменный Волк этого не знал. Возможно, это знал Бури. Или догадывался.

Мой ключ — Танец. И Волк. Или только Волк.

Потому что Танцу я парней, вроде, научил, но результата не увидел.

А Волк их демонстративно не замечал. С Вильдом это еще как-то можно было объяснить. Например тем, что на него уже положил глаз Перун варягов. Но Вихорек был моим сыном. Что с ним не так?

Тем не менее поразмялись мы знатно.

Возвращаться мне не хотелось, поэтому я решил прогуляться вниз по ручью. Тропинка, что вилась вдоль берега, была узкой и лошади шли прямо по воде. Их это не смущало: ручей даже сейчас глубиной не превышал полуметра.

Спустились до Плесквы[1], неширокой речушки, впадающей в Великую.

Там, где ручей втекал в мутные воды реки, между камней лежал череп.

— Вихорек, принеси.

Не знаю, зачем я это сказал. Но сын, даже если и удивился, команду выполнил. Пробежался по камешкам, вынул черепушку из расщелины и принес мне, разглядывая по пути.

— Какой-то он нездешний, — сказал сын, передавая мне находку.

Череп был желто-бурый, старый даже на вид. Внутри что-то брякало. Я встряхнул его и на ладонь выпал камешек. Нет, не камешек, наконечник. Видел похожие у кирьялов. Железо дорогое, камень — дешевый. Пропадет — не жалко.

Я еще раз изучил череп. Точно, старый весь потрескавшийся, как только не развалился. В правой глазнице — дырка. Я проверил размер наконечником. Совпало. Вот, значит, как ты за Кромку ушел, старина.

Я поставил череп на ладонь. Прав Вихорек, странный он какой-то. Валики над глазницами крупнее, затылок другой. Хотя всяко бывает. Вон, я в той жизни читал, что какие-то племена младенцам доски к голове с боков прикладывали, чтобы черепная коробка вверх росла.

Я уже был почти готов выбросить череп обратно в реку, но что-то не отпускало. Что-то знакомое. Я напряг память…

И мир исчез.

Этот мир.

Я стоял на берегу реки.

Другой реки, шире Плесквы и, пожалуй, шире Великой. По реке плыли льдины. Весна? Еще было довольно тепло, даже жарковато. Может потому, что на мне меховая жилетка?

Ну, нормально! Вместо нормальной снаряги жилетка, перетянутая поясом из сыромятной кожи, юбка из того же меха и обувь.

Рядом со мной сидел мой Волк.

А у ног лежал труп.

Широколицый.

Разведчик.

Как и я.

Широколицый был голый. И мокрый.

Это я его убил.

Я увидел, как он спускается к воде. Широколицых трудно застать врасплох. Мне повезло. Этот, видно, издалека шел. Увидел воду, скинул с себя все и полез.

Широколицые любят воду. Холода не боятся совсем. Он мог бы эту реку переплыть даже сейчас, несмотря на холод и плывущие льдины. Может и собирался. Теперь не узнаешь.

Я поймал его, когда он вставал. Когда он вынырнул. Вода ручьями стекала с его волос по лицу и бороде.

Из-за этой воды он не видел и не учуял, когда я встал из-за куста и метнул дротик.

Широколицый мог бы отбить дротик рукой. Или уклониться.

Но мокрые волосы облепили его лицо, и он меня не увидел.

И не услышал: река шумела.

Дротик попал в глаз. Это была удача. Я его убил. Однако мы оба поняли это не сразу.

Широколицый рывком выдернул дротик. Из глаза потекла кровь.

Я увидел, что на древке уже нет наконечника.

А широколицый увидел меня. И побежал.

Не к своему оружию, как было бы правильно, а ко мне.

Я скинул с плеча копье и приготовился встретить его.

Широколицый бежал, как медведь, косолапя. И он был опасней медведя.

Будь у него оружие.

Без него — нет.

Я ждал. Знал: когда широколицый взбежит вверх, я отпрыгну влево, в сторону выбитого глаза и ударю его копьем в бок.

Я не боялся. Мой Волк уже стоял рядом и мир стал медленным и тягучим, как мед.

Широколицый не добежал. Когда он упал, его мокрая голова была в паре ладоней от моих ног.

Мы с Волком поглядели друг на друга.

Будь Волк настоящим, я бы отдал широколицего ему. Будь я голоден, съел бы сам. Но я был сыт, а мой Волк ел другую пищу.

Поэтому я отложил копье, разделся и поволок широколицего туда, откуда он вылез. В реку. Если здесь есть его соплеменники, они не должны его найти.

Из вещей я взял себе только один из ножей и топорик. Очень хороший топорик. Я таких делать не умел. Никто из наших не умел. Если его соплеменники меня поймают, то поймут, что я взял его у мертвеца. Им это не понравится. Но если меня поймают, мне будет уже все равно.

Когда я закончил, Волк прикусил меня за руку, а потом исчез. Он так прощался. Зубы его не оставляли следов на коже. Только в первый раз, когда он появился, от укуса проступила кровь. Но тогда было надо. Моя кровь — его кровь. Так было издревле.

Я очнулся. Вокруг был привычный мир. И парни, которые смотрели на меня.

— Папка, ты что? — с тревогой, заглядывая мне в глаза спросил Вихорек.

Никогда он меня так не называл.

Испугался.