Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

— Здравствуй… — Местный склонился еще ниже, подбирал слово и все же решился назвать меня. — Здравствуй, воевода. Волот послал меня узнать, чьих ты будешь, что за человек, кем послан, и кому мы благодарны должны быть за спасение от татей этих?

Он из такого согбенного состояния бросил взгляд на знамя, удивленный и настороженный.

Сам человек выглядел изможденным, голодным, щуплым. Роста не высокого, в бедном кафтане серого сукна, но с шапкой, отделанной песцовым мехом. Хоть и стара она была и выглядела побитой, сжимал ее человек в руках так, будто хотел показать дорогую отделку нам, людям служилым. Из оружия на поясе имелась сабля. Больше какого-то снаряжения я не видел.

Конь смотрелся очень плохо. Истощенный, жилистый, усталый. Эта короткая поездка явно далась животине с трудом. Осада, чего тут говорить. Не такая долгая, чтобы порезать и съесть всех зверей, но измождающая и коней и людей. Да и до нее, скорее всего, хорошей жизни они тут, под Волотом, давно не видели.

Я выдержал довольно долгую паузу, изучал его. И это с каждой секундой, я видел, беспокоило гонца. А мне было все интереснее и интереснее,кто он? Вряд ли послали рядового бойца. Хотя в моем войске Яков к примеру, до сих пор воевал в старом кафтане, хотя в качестве трофеев мог раздобыть себе ощутимо более богатую одежду. Доспехами да, обзавелся, а вот одежду носил привычную к телу и взятую еще из самого Чертовицка.

— Игорь Васильевич я. — Наконец-то ответил и на лице появилась улыбка. — Войском своим, собранным с Москвы, предпольных городов, Тулы, Нижнего Новгорода, Рязани, Смоленска и прочих городов, именуемый государем…

Служилый человек дернулся, перекрестился и на колени пал.

— Государь. Сам… — Уставился на меня и тут же глаза опустил. Но я видел, что он совершенно растерян, и не понимает что происходит. — Так… Царь — то у нас Василий Шуйский, что в Москве, и воевода новгородский… — Он осекся. Еще глубже склонился, уперся лбом прямо в землю. — Не вели казнить. Не ведаю я что и как.

— Ты встань. Я такого дела не люблю. — Проговорил, смотря на него спокойно. — И давай по порядку. Осаждали вас люди Лисовского?

Он неуверенно поднялся, глаза в землю, говорить начал неуверенно.

— Тати эти, разбойнички, месяца два как с юга пришли. Поначалу малыми отрядами. Бились мы с ними, гонялись. Думали, псковская земля их прикормила. На западе — то у нас Порхов на Шелони. Там крепко стоит воевода Иван Лупандин. Никого до нас не пускает. Ну а значит откуда? С юга, как и вы, выходит так тати и пришли.

Он осекся, задумался.

— И давно осаждают?

— Так поначалу мы их бивали, поколачивали. — Неловко пожал плечами служилый человек. — А с месяц их все больше и больше. Недели три как подступило войско. Видимо не видимо. — Зыркнул в сторону лагеря. — Много. И ляхи там были и казаки, и псковские люди тоже малость были. А главный у них, говорят, сам колдун Лисовский. — Перекрестился. — Ну мы и за стенами укрылись, гонцов слали в Руссу, в Новгород. Да и в Порхов слали, чтобы спасать нас хоть кто-то пришел.

— Ну вот и спасли. — Усмехнулся я. — И что дальше — то было?

— А дальше. Государь. Дальше — то что? С неделю как, ну может и меньше. Снялось войско. Мы — то поначалу и не поняли. Дня три как только стали мыслить, что не так уж их и много тут, как было.

— Это как? Не понял я.

— Да как? Они же в лагере сидят. Черт поймешь их сколько там. Костров ночью много, шатров много. Воевода наш все думал, хитрость какая. Ему самые ретивые. — Он кашлянул, на себя что ли намекал. — Говорили мы ему, что надобно вылазку сделать, а он отвечал, мол опасно. Лучше посидеть, пока с голода — то мы не пухнем. Думал хитрость это колдовская. Государь, про Лисовского то…

— Лисовский мой пленник. Без руки и скоро без языка будет. — Ответил я холодно. — Вы, стало быть, за Новгород стоите, так?

— В плену? — Лицо служилого человека исказилось, и он поклон отвесил низкий, распрямился и креститься начал. — Государь наш, избавил землю ты от такого упыря. Спасибо тебе. Слава. Великая слава! Слава тебе! Слава государю!

Конечно чувствовалось, что палку он перегибает, но если так задуматься о Лисовском же такие слухи ходили, что его пленение или смерть не могли не вызвать обратную реакцию. Победитель над ним конечно же получал много уважения от всех людей, кому от него досталось.

— Так. Скажешь воеводе, что мы здесь в лагере ночь переждем и к Порхову двинем. Надо бить всех этих татей воровских. — Четко обозначил я свою позицию. — Что там, знаешь?

— Да… Вестовой был еще до того, как сели мы в осаду — то. — Проговорил служилый человек задумчиво. — Говорят там казаки этого. Э. Атамана Хлебного воют, пытаются город взять. Но есть осада или нет, то не ведаем. Мы же сами тут. Сидим.

— Просовецкого? — Уточнил я.

— А, прости неразумного. Точно так. Попутал я.

— Значится так. — Я провел рукой по подбородку. — Мы в лагере встанем до утра. Поутру двинемся в Порхов. Вам докучать не будем. Осада снята, ликуйте. — Улыбнулся. — Только вот чего еще. Мы здесь пленных взяли. Допросим, поговорим чего да как. А дальше вам с ними решать. Кого казнить, кого миловать. Нам быстрее к Порхову надо, не с руки с ими. Воеводе так и скажешь.

— Все скажу, государь. Он же сам к тебе скоро… Я как вернусь и сразу он.

— Хорошо. Скажи, служилый человек. А знаешь ты, что такое Рес-публиция? — Уставился на него с прищуром.

Он кашлянул.

— Я это. Государь. Не то чтобы. Но, как понимаю, в конце весны, летом. Как началось. Псков, стало быть, решил что не станет служить тем, кто под шведом ходит.

— Под шведом? — Я вскинул бровь. Это что-то новое.

— Ну да. Послов слали в города и веси. В Новгород. Да и в Москву через нас вестовой прошел.

Вестового в Москве