Заложница. Часть 1 - Ева Алатон

— Значит, ты тоже остаешься, — произнёс он, подходя ко мне почти вплотную. — А я думал, отец наконец начнёт доверять мне.

Я посмотрела на него спокойно, без вызова.

— Он доверяет тебе крепость, — сказала я тихо. — Это тоже важно.

— Важно?! — рявкнул Нантгир, и его голос эхом прокатился по причалу. — Держать стены, пока другие сражаются? Это не доверие. Это… наказание. Для тебя в самый раз. Ты же только и умеешь на кухне ошиваться.

— Это ответственность, — возразила я, не повышая голоса, но твёрдо. — И ты её получишь. Просто не так, как хотел.

Нантгир резко отвернулся и ушёл, оставив меня одну. Я смотрела ему вслед и понимала: теперь он будет злиться не только на отца. Он будет злиться на весь мир. И мне придётся быть осторожнее.

***

Следующие дни я проводила у моря. Сначала просто плавала, возвращая телу силу и ловкость. Потом начала замечать пустые раковины, разбросанные по берегу после шторма. Они лежали среди камней, как забытые сокровища, и что‑то в них притягивало взгляд.

Однажды после сильного весеннего шторма я нашла кусок янтаря — не маленький, не мутный, а крупный, прозрачный, с тёплым медовым оттенком. Он лежал среди гальки, будто ждал, когда его заметят.

Я подняла его, поднесла к свету, и внутри камня вспыхнули золотые искры. Я улыбнулась, впервые за долгое время по‑настоящему.

«Если море кормит всех остальных, почему оно не может кормить меня?» — пронеслось у меня в голове.

Так начались мои тайные вылазки. Вместе с Тареком мы бродили по берегу, собирали раковины, искали янтарь, изучали отливы и приливы. Это была почти детская авантюра, но в ней было что‑то взрослое — понимание, что ресурсы нужно искать там, где другие их не видят.

Первые находки были скромными. Несколько мелких жемчужниц, пара капель янтаря, Тарек назвал их «Слезы моря», которые можно было продать за гроши. Но я не расстраивалась. Я училась. Считала. Прикидывала, сколько можно собрать за сезон, сколько это будет стоить, как организовать сбор, чтобы не зависеть от чужой милости.

Это было не про власть. А про независимость. Про возможность сказать: «Я могу сама».

***

Вечером, когда солнце уже садилось, окрашивая море в багровые и золотые тона, я сидела на стене возле ворот и разглядывала тот самый крупный кусок янтаря. Он лежал у меня на ладони, тяжёлый, тёплый, будто впитавший в себя весь свет уходящего дня. Я улыбалась, представляя, сколько он может стоить, как его можно продать, на что потратить деньги.

И в этот момент в крепость вбежал гонец. Он был бледен, запыхался, и слова его прозвучали, как удар грома в ясный день:

— Первое столкновение у Собы. Есть погибшие. Есть раненые. И никто не знает, где сейчас войско владетеля.

Улыбка застыла на моих губах, а янтарь вдруг стал казаться не сокровищем, а холодным камнем. Буря, которую я пыталась не замечать, наконец, догнала нас. И теперь она была здесь.

Море шумело, ветер гнал по воде рябь, а я смотрела вдаль, туда, где небо сливалось с водой, и понимала: затишье закончилось. Впереди была война.

Глава 22 Спокойная гавань

Я проснулась от крика чаек — не того резкого, что был зимоц, а другого: звонкого, будто они смеялись над тем, как долго держался холод. Окно в моей комнате было распахнуто, и ветер нёс запах моря, смешанный с чем‑то новым — свежей травой, мокрой корой, солью и ещё чем‑то, что я не могла назвать, но сразу поняла: зима наконец ушла.

Я встала, оделась и пошла к берегу, не по парадной тропе, а по узкой тропинке между скал, где камни ещё хранили ночной холод, а в расщелинах цеплялись за жизнь первые травинки. По которой осень я бегала заниматься к морю. Сейчас в ручьях шумела талая вода — она бежала торопливо, будто боялась опоздать. На скалах сохла прошлогодняя ламинария, здесь ее теперь назвали морской хлеб, тёмными лентами облепив камни, и пахла морем так густо, что казалось, будто сам воздух стал солонее.

У воды женщины впервые за много месяцев стирали бельё не в купальне, что под крепостью, а прямо на берегу. Они смеялись, болтали, хлопали мокрыми полотнищами, и брызги летели во все стороны. Дети бегали босиком по гальке, визжали, когда волна подкатывала и лизала им пятки, а потом снова бросались вперёд, будто хотели её обогнать. Рыбаки чинили сети, и их пальцы ловко перебирали узлы, сплетая из нитей защиту от моря — и надежду на улов.

Всё вокруг дышало жизнью. И от этого спокойствия становилось даже немного страшно: будто мир нарочно старался выглядеть обычным, чтобы не выдать, что где‑то уже идёт война.

Я шла вдоль берега, не спеша, просто чувствуя, как солнце греет плечи, а ветер треплет волосы, сегодня мне совершено не хотелось заниматься, но это не значило, что я поддамся порыву. За время отсутствия Горана местные уже привыкли к тому, что я вставала с рассветом и уходила гулять вдоль линии берега. Но я не гуляла, отходила достаточно и пускалась легким бегом. За это время, проведенное в крепости с прошлой осени, я подросла, набрала немного в весе и даже окрепла. Сейчас пробежка давалась мне легко. Пробегая мимо знакомых валунов, я вдруг заметила, как изменился берег после вчерашнего шторма. Там, где вчера была только галька, сегодня блестели крохи янтаря — небольшие, с капельку, мутноватые, но тёплые на ощупь. Я подняла один, потерла о рукав, и он засветился изнутри, как маленький кусочек солнца.

После того случая я начала присматриваться. Не просто собирать драгоценный камень, а замечать: какой ветер дул накануне перед штормом, какой был прилив, где именно волны оставляли эти кусочки.

И я запомнила: после северного ветра янтарь чаще оказывается у скал, а после западного — на открытой гальке. После шторма с высокой волной на берег выбрасывает раковины жемчужниц, но не везде, а только на определённых участках, где дно уходит вниз ступеньками. Если заходить чуть глубже, можно найти живые раковины — но только в тех местах, где вода спокойнее и дно песчаное.

Это было не везение. Это была система. И я начала её строить.

***

Тарек нашёл меня, когда я присела на камень и стала записывать угольным рашкулем всё, что заметила: направление ветра, высоту волн, места находок. Он заглянул через плечо, увидел мои каракули и рассмеялся: