"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

— Простите, — сказал он вдруг по-французски. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но говорил он чисто, без запинки. — Мы с вами не встречались раньше?

Я замер. Французский в Амстердаме слышишь нечасто. А когда слышишь от незнакомого человека, да ещё обращённый к тебе лично, это всегда что-то значит. У меня возникло странное ощущение, как от занозы, которую не замечаешь, пока не надавишь — вроде бы ничего особенного, но что-то не так. Воздух в комнате вдруг стал плотнее. Я почувствовал, как на моем виске забилась жилка.

— Возможно, — ответил я на том же языке, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, да, конечно, — он улыбнулся, и улыбка была извиняющейся, даже немного смущённой. — Простите старика. Память уже не та. Годы, знаете ли. Но вы очень похожи на одного человека. Из Парижа. Де Монферра, это я помню точно. А вот имя… Его звали Жан? Или нет… Подождите…

Он наморщил лоб, прикрыл глаза, пытаясь вспомнить. А у меня внутри всё оборвалось. Де Монферра. Этот человек знает «настоящего» де Монферра? Я сжал пальцы на подлокотнике кресла. Дерево было тёплым от солнца, но мне вдруг стало холодно. Холод пошёл откуда-то изнутри, из живота, и растёкся по груди, по рукам. Я смотрел на этого человека, на его доброе, интеллигентное лицо, на его попытки вспомнить, сидел молча, вцепившись в кресло, и ждал, словно оглашения приговора.

— Нет, точно не вспомню.

— Вы ошиблись, — сказал я наконец. Мой голос прозвучал глухо, почти чужим. — Меня зовут Бертран де Монферра. И других Монферра я не знаю.

— Возможно, возможно, — мужчина пожал плечами, разводя руками. — Старость, знаете ли. Бывает, и лица путаю, и имена. Простите, если побеспокоил.

Жак протянул ему квитанцию. Мужчина расплатился — вынул из кошелька три гульдена, серебряные, звонкие, положил на стол, — кивнул нам обоим и вышел. Дверь закрылась с мягким стуком. Его шаги затихли на лестнице.

Я сидел, глядя в одну точку. В голове, словно перфоратор за стеной, бился вопрос — что это за мужик? Если он знает какого-то де Монферра, то какие могут быть последствия? Или это просто ошибка?

— Ты чего? — спросил Жак. Он смотрел на меня с недоумением, даже с тревогой. — Побледнел весь как мел. Что случилось?

— Ничего, — ответил я. Голос всё ещё звучал глухо. — Душновато здесь. Выйду подышать.

Я встал, чуть не опрокинув стул, и вышел на улицу. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Солнце слепило даже сквозь веки. В лицо дул ветер с канала, пахло водой, рыбой и полынью. Я сделал глубокий вдох, потом ещё один. Сердце колотилось где-то в горле.

Я открыл глаза. По каналу плыла баржа, гружённая бочками. Обычный день. Обычные люди. А у меня сейчас словно земля ушла из-под ног.

Я вернулся в контору через десять минут. Жак сидел за столом и пересчитывал монеты — три гульдена уже лежали в кассе. Восс сидел в своём углу и смотрел на меня. В упор. Пустыми серыми глазами.

— Три гульдена, — довольно сказал Жак, постучав пальцем по столу. — Хороший день. Если так пойдёт, скоро разбогатеем.

— Жак, — сказал я, садясь на своё место. — Ты записал его имя?

— Кого? — Жак поднял глаза.

— Этого человека. Который отправлял письмо.

— А, да. Сейчас, — Жак начал рыться в бумагах, перебирая квитанции.

— Пьер Дюбуа, — раздался спокойный, ровный голос из угла. — Купец из Лиона, временно проживает в Амстердаме по торговым делам.

Я вздрогнул. Восс смотрел на меня, держа в руках письмо Дюбуа. Он читал его. Конечно, он читал. Это его работа.

— Адрес в Роттердаме, — продолжил Восс, — дом семнадцать по улице Бинненвег, получатель Корнелис ван дер Меер. В письме речь идёт о поставке сукна. Ничего интересного, — он помолчал. — Что-то случилось, местер де Монферра?

— Ничего, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто интересно. Лицо показалось знакомым.

Восс кивнул и снова уставился в стену. Письмо он положил на стол перед собой.

Я сел за свой стол и занялся бумагами. Цифры и слова прыгали перед глазами, расплывались, не желая складываться в строки. Пьер Дюбуа. Купец из Лиона. Француз. Он знал меня по Парижу. Или не меня, а какого-то Жана де Монферра. Или это была просто ошибка. Но внутри сидел холодок. Тот самый, который я почувствовал вчера, когда Хагенхорн смотрел на меня своими безразличными глазами. Только теперь холодок был другим — не страхом перед смертью, а страхом перед неизвестностью.

Кем я был до Амстердама? Я знал немного. Гугенот. Нищий шевалье из Лимузена. Всё, больше я не знал ничего. Я всегда считал это нормальным. Прошлое — оно и есть прошлое. Зачем о нём думать, когда нужно выживать здесь и сейчас? Прошлое — это роскошь для тех, у кого есть настоящее. Но сейчас, после слов этого Дюбуа, я вдруг понял, что не знаю о себе почти ничего. И это было страшнее, чем все Хагенхорны вместе взятые.

Остаток дня прошёл как в бреду. Я смотрел на бумаги, кивал, подписывал, но мысли были далеко. Жак что-то рассказывал про новых клиентов, про то, что надо бы расширяться, завести ещё голубей. Я кивал, не слыша. Восс сидел в углу и смотрел. Иногда я ловил на себе его пустой взгляд.

К вечеру я вышел на улицу и побрёл вдоль канала. Солнце садилось, вода была тёмной, тяжёлой, свинцовой. Где-то кричали чайки — резко, тревожно, будто предупреждали о чём-то. Я остановился у перил, смотрел на отражения домов в воде. Они дрожали, расплывались, теряли форму — как моё прошлое.

К Катарине я пришёл, когда совсем стемнело.

Фонари на мосту уже зажгли — жёлтые, масляные, они горели, косо отражаясь в чёрной воде канала. Из окон её дома лился тёплый, ровный свет горящих свечей. Я постоял, глядя на него, и пошёл к двери, постучал.

В глубине дома раздались её шаги — лёгкие, быстрые, я узнал бы их из тысячи. Дверь открылась. Катарина стояла на пороге. На ней было тёмно-синее домашнее платье с длинными рукавами, застёгнутое до горла, волосы убраны под чепец. Она улыбнулась — тепло, по-настоящему, той улыбкой, от которой у меня всегда внутри что-то ёкало.

— Бертран, — она шагнула ко мне, обняла, прижалась всем телом, уткнулась лицом куда-то в ключицу. Я обнял её в ответ. Её волосы пахли лавандой.

Она чуть отстранилась, заглянула мне в лицо и слегка нахмурилась.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал я. — Потом расскажу.

Она