Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

перебил я его жестко, сразу пресекая полёт его мысли. — Не буду я на чужих землях мастерские ставить, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Здесь моя вотчина. Здесь я хозяин. А там? Сегодня местный боярин не против, клянётся в дружбе, а что будет завтра ни я, ни ты предсказать не сможем. Скажет: «На моей земле стоит — значит, моё»? Или в долги какие втянет? — я видел, что дьяк хочет возразить, поэтому остановил его жестом, чтобы закончить мысль. — Скажи ещё, что я не прав, и такого быть не может.

Юрий Михайлович поморщился.

— Да не будет такого, Дмитрий Григорьевич! Ты меришь старыми мерками. — Он попытался добавить в голос убедительности. — Иван Васильевич не позволит такому случиться. Это дело огромной важности! Кто посмеет руку наложить на то, что на казённые деньги строится?

Я смотрел на него и пытался понять… он действительно такой наивный, верующий в святость великокняжеской воли, или просто пытается меня продавить, выполняя чью-то инструкцию?

Если первое, то жизнь Юрия Михайловича ещё не била… вот только в это верилось с трудом. В Москве сильные быстро «съедают» слабых. Значит, вариант второй. Он прощупывает почву, пытается взять управление на себя… вот только вопрос: за кого он так старается?

Было желание спросить напрямую, про какие земли он говорит, но почему-то был уверен, что он уйдёт от ответа.

— Нет, — серьёзным тоном сказал я. — Орудия я буду лить только здесь. На своей вотчине. Это моё условие, Юрий.

Дьяк остановился, перестав переминаться с ноги на ногу. Его лицо стало серьёзным, исчезло выражение продрогшего гостя.

— А если Иван Васильевич будет иметь другое мнение? — наклонив голову спросил он.

Это уже была угроза… слабо завуалированная, но угроза. Мол, против воли Великого князя ты никто.

Тогда я вплотную приблизился к нему.

— Юра, — произнёс я, понизив голос почти до шёпота.

В голове мелькнула мысль, о том, что может стоит намекнуть, что леса у нас дремучие, овраги глубокие, а волки зимой голодные. Пропадёт человечек, а потом его ищи-свищи.

Но, немного подумав, вслух я этого не сказал.

— Не советую тебе со мной ссориться и на испуг брать, — проговорил я, не сильно похлопывая его по плечу. — Мы с тобой одно дело делаем. Но решать, где и как лить металл, буду я. — Я сделал паузу. — В последнюю нашу встречу, мне казалось, что Василий Федорович не имел ничего против местоположения мастерских. Но раз ты себя так настойчиво ведёшь, я сегодня же пошлю к нему гонца. Так сказать, узнать, что изменилось. Хорошо?

Майко замер. Он смотрел на меня, и я видел, как в его дьячьем мозгу крутятся шестерёнки. Он понял, что перешёл невидимую черту и что я начал догадываться, что этот разговор он затеял неспроста.

— Я понял, — наконец выдохнул он, отводя взгляд и делая шаг назад. — Не горячись, Дмитрий Григорьевич.

— Ну, вот и славно, — я тут же сменил тон, отступил и даже улыбнулся, делая вид, что секундного напряжения и не было. Словно мы просто обсуждали погоду. — Но то, что это место лучше защищать надо, я с тобой согласен. Это ты верно подметил, — попробовал я сгладить углы, переводя тему в другое русло.

И Майко воспользовался этой возможностью.

— Вот и я говорю, Дмитрий Григорьевич, что неудачное тут место, боязно за него, — заговорил он, возвращаясь к роли заботливого хозяйственника. — Я ж не со зла говорю, что в других землях мастерскую ставить надо. Просто… пойми, ты дело благое затеял. И ум у тебя светлый, об этом в Москве все говорят.

— Что именно говорят? — перебил я его.

Дьяк повёлся, ведь ему нужно было восстанавливать мосты.

— Да разное говорят, — он развёл руками, и шуба его качнулась. — Что лекарь ты от Бога. Что Василия Фёдоровича, почитай, с того света вытащил, когда уж отходную читать можно было. Глеба Ряполовского ещё в отрочестве спас, стрелу из шеи вынув… Про Ярослава Бледного тоже говорят, как ты его от хромоты исцелил так, что он теперь не то, что не хромает, а с саблей каждый день упражняется лучше иных здоровых. — Он сделал паузу, многозначительно посмотрел на меня. — Ну а про Марию Борисовну я вообще молчу. — Он тяжело вздохнул. — Также ведомо мне, что дамасскую сталь ты ковать умеешь, секрет древний постиг. А тут ещё и орудия льёшь, да как оказалось особо мощные. И я уж молчу о том, что военачальником показал ты себя по лету удачливым, татар бил… И если всё собрать воедино, Дмитрий Григорьевич, да вспомнить ненадолго, сколько тебе зим минуло… То кроме как в Божье провидение, в это во всё поверить и невозможно. Не бывает так, чтобы в одном человеке, да столь юном, столько талантов сошлось.

Я усмехнулся про себя.

— Услышал тебя, — спокойно произнёс я, принимая комплимент, как должное. — На всё воля Божья. — В этот момент я повернулся к реке. — Но мастерскую ставить будем тут. Об этом больше спорить не будем.

Майко хотел было открыть рот, но я поднял руку.

— Стены по весне прикажу переделывать. Частокол, ты прав, не выдержит серьёзного набега. Также ров вырыть прикажу глубокий, река рядом, так что наполнить его не составит большого труда. Вал можно ещё насыпать.

Я сделал паузу, стараясь представить, как это будет выглядеть.

— И… — я посмотрел на дьяка с лёгкой улыбкой. — Пушки на стену поставим. С ними татар уже проще бить будет.

Юрий Михайлович посмотрел на меня внимательным взглядом. Потом медленно покачал головой. Было видно, что он был не согласен с моим решением. Но, как я и хотел, спорить больше не стал.

Зима шла своим ходом, но Курмыш не спал. Напротив, он гудел, как встревоженный улей.

Пока дружина тренировалась, пока я занимался обучением лекарскому делу учеников, у других оно начиналось с треска ломающихся сучьев и скрипа полозьев. Протоптанная сотнями ног и копыт дорога в лес стала главной артерией моей вотчины. Крестьяне валили лес, обрубали ветви и тащили брёвна ближе к реке, к намеченной стройке.

А строить предстояло очень много. Так ещё и вопрос нарисовался, который я отодвигал на потом. Вот только тянуть уже было некуда.

Я стоял на берегу Суры, где с натужным стоном вращалось