Материнская плата - Софа Вернер

– Зачем?

– Людская общность и трудовая терапия. Тебе станет полегче. Плюс свежий воздух, пока он есть – надо им дышать.

Мира выпрямилась и окинула меня своим теперь уже стандартным взглядом. Ее будто запрограммировали на презрительную обесценивающую коммуникацию, сотканную из простейшего кода – отрицать и отвергать. Я впервые открыла злость как чувство именно благодаря её раздражающе светлому лицу, искажённому хмурой гримасой.

– Ладно.

– Ты опять не спала.

– Лучше позаботься о себе.

– Это не вопрос заботы, Мира. – Я перешла на шёпот. Кристина ждала маму за дверью. – Это про выживание. Ты в этом сама себе проигрываешь.

– Никогда не поздно примкнуть к победителям, Нелли. Ты как раз из нужного теста, в отличие от нас.

Она не хотела делать мне больно, и всё же захлопнула старую железную дверь перед носом, отрезав себя и Кристину от меня, вечно запертой дома прислуги. Я опустила голову, уткнувшись макушкой в проём. Многое из человеческого осталось для меня непостижимым. Я лишь училась оправдывать близких мне людей и объяснять их злобу недосыпом или голодом.

Я положила ненужную мне еду в сумку, полную сворованных из аптек лекарств, выпустила погулять кошку, поменяла ей воду и отдала часть своего обеда. Затем прихватила дубликат ключа и вышла в подъезд. С лёгкостью приподняв просевшую дверь, я выкрутила замок до тройного щелчка. Обождала секунду, потренировалась дышать – поднимать плечи, опускать, всасывать щёки и ноздри. Притворяться человеком несложно: нужно всего лишь носить линзы с имитацией зрачков и демонстративно вздыхать. Опустевший подъезд эхом отразил мои лёгкие шаги, а стыки временно возведённых плит, обречённых теперь на вечную эксплуатацию, как будто заскрипели.

Я много прислушивалась к железному, бетонному и искусственному, пытаясь отыскать то, что люди называют родным. Из-за полного блэкаута даже батарейки в детских игрушках разрядились, и ничто вокруг меня не обладало кодом или хотя бы микросхемой. Потому ощущение чужеродности усиливалось, вторя дестабилизации моей программы. Не думала, что стану скучать по раздражающе-настырной системе, которая занимала зияющую пустоту внутри. Не знала, что буду понимать, чем эта пустота для меня опасна. Я не спала и мне не снились сны, но иногда под темнотой век база данных выуживала для меня записи физических опытов краш-теста модели с моим лицом и телом. «Дефолтную болванку» уже не перекроить и не запрограммировать обратно, но разломать легче, чем кажется.

Я вышла на улицу и отдалась суете взволнованной немногочисленной толпы. Местная община имела очень интересный строй – старый и типичный, как я могла судить по истории когда-то бывшей здесь страны. Ничто не отличало их новый мир от прежнего, разве что кусок с техническим доминированием вырезали раскалёнными ножницами и пилами. Здесь рекламный щит из города – крыша, а тут – из стиральных машин баррикада от пришлых мародёров. Из выпотрошенного беспилотника торчали провода, от которых пытались подзарядить устройства для связи с близкими. Я думала, что объединённый интеллект не смог бы без насилия очистить землю как таковую, но разобщённость, брошенность и граница, выросшая из-за отсутствия связи и сети, уже разъела большую часть вредителей-людей.

Автохтоны покорно стекались в поля делать заготовки топлива на зиму. Из зерна предстояло механически выжать масло и сделать горючие бутылки, а остаток жмыха спрессовать в кирпичи. Аналоговых инструментов – например, молотков и пил, – почти не осталось, и общине приходилось выдумывать сельское хозяйство с нуля. Люди привыкли опираться на источники данных, и теперь им приходилось барахтаться без опоры и без подручного поиска. Никто ничего не знал о своём мире по-настоящему объёмно. Кое-какие книги, найденные в квартире местных барахольщиков, имели посредственное отношение к ботанике, сбору семян и заготовке на зиму, но остальные, на ощупь и вслепую, пробовали сами. Моя собственная база данных была перегружена интернет-шоу и мультфильмами, но в них не случалось похожих катастроф.

Иногда барахливший модуль в моей голове отзывался на случайные обрывки фраз, звучавших то тут, то там. В обычные мирные дни модуль – это держатель кода, через который легко проходили запросы и результаты искомого. Я существовала лишь передатчиком, как и многие другие устройства с подобной функцией. Модуль всегда был внутри, но отдельно от меня. Его интегрировали во всё подряд – от тракторов до приборных панелей самолётов. Управляющему любым устройством достаточно было вслух задать вопрос, и тут же поступал ответ синтезированным голосом. Но модули оказались слишком ограничены, чтобы вынудить человечество самоуничтожиться. Способностью размышлять так масштабно, чтобы предсказать неминуемую гибель планеты и расколоть её поскорее, а затем уйти в цифровую сетку спутников, могли только обладатели живого интеллекта.

– Железяки нам – враги!

– Но как без комбайна! – возражали друг другу рабочие по обе стороны. – Хотя бы ручного! Полезные машины вам что сделали-то?!

Энтузиасту за такое высказывание тут же настучали по голове. Запрещено было не только говорить о машинах, но и думать. Мне казалось, что второй закон нарушали постоянно – невозможно не скучать по доступности, безропотности и полезности техники. Я вошла в колею разборок людей, окруживших элеватор за полями. Рапс, который кое-как выцвел в короткое лето, колыхался по ветру жёлтыми искристыми волнами. Мужчины и женщины, игнорируя краткосрочную красоту, занимались тёмно-серым зерном – медленно, но упрямо продирались по низвергнутым внутренностям хранилища. Я мельком оценила численность – такой малой общины было недостаточно для выживания. Простыми вычислениями дошла до факта, что недостаток женщин привёл бы к вырождению, скорым мутациям из-за близкородственных связей и вымираниям без должной медицинской помощи. Если опираться на мифы, я могла бы стать для них богиней, потому что не старела. Меня спасало лишь то, что эти люди слишком обворованы жизнью, и человекоподобных машин позволить себе не могли.

Сзади меня схватили маленькие, любимые и крепкие руки соскучившейся Кристины. Я не знала её запаха, но узнавала звук дыхания, ритм шагов и шорох одежды. На людях мы говорили тихо, но много обнимались. Я опустилась к ней на землю прямо у кромки цветов и спросила:

– Где мама?

Кристина грустно улыбнулась и показала в сторону, где Мира занимала детей ковырянием в отсеянной куче размокших семян. Сегодняшние занятия в псевдо-школе из пяти человек перенесли на свежий воздух, поближе к вечно занятым родителям. Мира однажды говорила, что её коллеги боролись за право иногда брать детей с собой на работу, но она их не понимала и Кристину никогда не брала.

– А ты почему не с ними? – я ласково очистила её тёмные волосы от колючек и соринок. – Похоже, у вас