Материнская плата - Софа Вернер

что нам угрожает… – вяло противилась я, однако послушно складывала краденое в баулы, отбирая у гостеприимных стариков самое ценное, даже мясные консервы. Мы многое брали без спроса, но впервые воровали так очевидно.

Нелли засуетилась куда быстрее меня: она всегда знала быт лучше и умела обустраивать даже кострище посреди лысого холма. Я не ревновала кастрюлю к той, кого запрограммировали управляться с любой утварью, но по-человечески раздражалась, когда она в запале выхватывала что-то у меня из-под руки.

Мы столкнулись пальцами, потянувшись к одной и той же детской куртке. Прикосновения к коже Нелли стали ощущаться по-другому, словно она вырабатывала электричество сама по себе. Пальцы кольнуло до дрожи, мысли тут же вылетели из головы. Я застыла и уставилась на её макушку, разглядывая, как каждая отдельная волосинка была припаяна к коже. Мне захотелось уткнуться в неё и вдохнуть полной грудью, потому что только дыхание позволяло вспомнить, что я жива и способна ощущать. Нелли вырвалась из моей импровизированной западни – я не успела сомкнуть оковы.

Я распрямилась и прикосновением потребовала, чтобы она взглянула на меня. Обыкновенно собранная и безэмоциональная Нелли сейчас была покорёжена тревогой. Мне, наоборот, стало спокойно – я бессонными ночами только и ждала момента, когда пчеловоды выкурят нас из этого неуютного, пусть и надёжного, улья.

– Они заберут Кристину, – она сморгнула большое количество смазки в глазах. Я восприняла это как слёзы. – Поэтому она отреагировала. В ней есть какой-то трекер. Почему в ней есть трекер, Мира?

– Я ничего не понимаю.

Нелли не дала мне и шанса отступить или избежать признаний. Я знала, что однажды нам придётся об этом поговорить, но не верила, что это станет такой необходимостью.

– Чип, Мира! – Нелли почти зашипела. Я вздрогнула, словно неправильный ответ мог стоить мне жизни. Её преданность Кристине вывела меня, я затряслась и присела, обхватив колени. Я не знала, спряталась дочь на лоджии или стояла за мной, но держать правду в себе больше не смогла.

Я бежала от неё и даже безропотно позволила миру развалиться, лишь бы эти мои давние выводы умерли под обломками и никто не мог их подтвердить или опровергнуть.

– Это был эмбрион из специальной программы по восстановлению Федерации.

Больше я ничего не смогла произнести, но Нелли дала мне пару секунд, чтобы отдышаться. Спешка душила нас обеих, но я чувствовала, что она позволила мне прожить этот момент честности от начала до конца. Как ценно было осознавать, что в бесконечном побеге нашлось место для нервного срыва. Я громко всхлипнула и продолжила:

– Они хотели вернуть всех уехавших, но не смогли. Вместо этого разорили репробанк. Не знаю, как это возможно, наверное, энергокризис повлиял на кейсы, где были заморожены яйцеклетки, сперматозоиды и даже эмбрионы… и им пришлось что-то придумывать…

Они взяли материалы учёных, знаменитостей и богачей – тех, кто давно не платил за хранение, но имел хорошую наследственность. Хотели вырастить нацию гениев.

– Ты же…

– Я не знала, – сказала я едва слышно и словно захлебнулась этими словами, икнула, чуть не вывернула из себя жалкую желудочную кислоту. Медленно опустилась на колени. – Не знала о ней, не хотела, не соглашалась…

Нелли осторожно прикоснулась к моей спине, и я в ответ тихо заплакала, наконец, наконец не выдержав. Крупные капли быстро падали и впитывались в джинсы. Шли секунды, но для меня будто пролетали года – свалился груз тайны, но приумножилась боль от признания. Нелли обняла меня, прижавшись головой к плечу. Так близко, как смогла.

– Но как же так вышло?.. – произнесла она так, будто сочувствовала, но не требовала внятного ответа. У меня, однако, он был.

Я сохраняла воспоминания на физические носители, и за это меня много лет спустя хвалили психотехнологи. Я сохраняла жизнь на всякий случай, как могла – на SD-карты, флэшки, жёсткие диски, в облачные хранилища, в диалог сама-с-собой в мессенджерах. Пароли, фотографии, аудиосообщения и даже заметки о том, как меня бесила и расстраивала Алина, как нужно вести себя на митингах и что купить в гипермаркете на выходных.

Я купила Нелли в первую волну производства подобных моделей и плохо с ней обращалась. Не потому что была жестока, скорее, слишком часто лезла к ней в настройки забавы ради. Как взломать такую сложную машину в два клика, придумывали школьники на ur_tube, я лишь прислушивалась к их рекомендациям. Мне было некомфортно, что Нелли топорно шла по скрипту в каждом шаге. За большие деньги мне обещали очень адаптивную и неотличимую от человека систему, которая радовала бы свежесваренным кофе и вымытым домом без сторонних указаний. Тогда я построила кастомизированный промт для Нелли. Сгрузила в неё человеческие фильмы и книги, попросила опираться на приятные для меня вещи, не использовать конкретные слова и любить Кристину. Я даже выгрузила в неё запись своих собственных родов, которые фиксировались в обязательном порядке как боди-хоррор. Несколько лет Нелли бережно тестировали разработчики и обучали определённым навыкам, чтобы обеспечить бесперебойную работу. Наверняка Нелли понимала, что я вмешалась в её настройки и по-хозяйски изменила характер, поведенческие привычки и системные ограничения.

Оставалось надеяться, что это не из-за меня начался конец света. Эгоистично было думать, что мы – нулевая семья, которая допустила ошибку во взаимодействии. Это не Нелли обвалила биржу, взломала системы хранения Гелий-3, отключила аппараты жизнеобеспечения в больницах для лучевых больных и обрекла нас, пытающихся выжить, на рыдания в тесных коридорах хрущёвок.

Нелли всё ещё была со мной. Она мягко держала меня руками, прочная и непоколебимая, и ощущалась близкой и родной, какой и была всегда. Я часто её отвергала, держала на расстоянии вытянутой руки, но теперь сдалась и ответила, прижавшись щекой к ее плечу.

Нелли была не холодной, какой казалась из-за поликарбонатного и титанового корпуса. Я шумно задышала.

– Нам пора. – Нелли осторожно прервала мою истерику, однако забрала остаток боли, будто сняла его рукой. – Они идут.

Я осторожно выглянула из-за Нелли вглубь квартиры, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Муж Юлии Романовны нацелил на нас дробовик и щёлкнул по нему ногтем, паскудно усмехнувшись из своей засады. Я глянула на свои руки, сжимавшие свитер Нелли и оттягивавшие ткань чуть вниз. Из-за растянутых петель в мраке коридора диод Нелли светился тревожным и горестным красным. Я её раскрыла.

Нелли

Мира показала и рассказала мне многое. Всё, что я знаю о боли, – её рук дело. Если об иных чувствах я лишь предполагала и рассуждала, выстраивала искусственные нейронные связи, которые казались мне реалистичными, то её слёзы, скрежет сжатых