Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

— Как звать тебя?

Я усмехнулся.

— Падаль.

Тила нахмурилась. Брови сошлись, губы сжались.

— Что за имя такое? Падаль. Кто так дитя называет?

— Никто. Это не имя. — Я лежал на спине, и лицо само расслабилось, улыбка осталась на губах, лёгкая и ленивая. — Кличка. Тут всем дают. Привык уже. Отзываюсь, не задумываясь.

— А настоящее какое?

Я открыл рот и закрыл. Настоящее. Какое из двух. Сергей — имя, которое принадлежит мертвецу в другом мире, имя, которое здесь не значит ничего, которое невозможно произнести, не вызвав десяток вопросов, на которые нет ответов. Аррен — имя мальчишки, чьё тело я ношу, чью боль я выдыхал по ночам, чью память ношу рядом со своей.

— Аррен, — сказал я. — Меня зовут Аррен.

Она перевернулась на спину. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и смотрела в потолок, губы шевельнулись, пробуя слово на вкус.

— Аррен. — Помолчала. — Доброе имя. Красивое. — Она повернула голову ко мне, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на свет, далёкий и тёплый. — На старой мове, на той, что люди до Пелены знали, «аррен» значит — ждущий. Тот, кто ждёт. А на горной мове, на племенной, «ар-рен» — это голос камня. Камень, что гудит, ежели прислушаться.

Я смотрел на неё. Она говорила это легко, как само собой разумеющееся, как человек, для которого слова имеют вес, цвет и форму, и каждое можно повертеть в руках, рассмотреть с разных сторон.

— Откуда ты это знаешь? Языки. Старые.

— Мамка. — Она сказала это коротко, и голос чуть затвердел на этом слове, как земля затвердевает на морозе. — Мамка знала пять языков. Может, больше. Старую мову, горную, торговую, речь глубинников, и ещё одну, что мне не сказывала. Говорила — рано. — Пауза. — Не успела.

Факел над изголовьем зашипел, огонёк просел, и тени на потолке вздрогнули и стали гуще. Тишина между нами была мягкая, рыхлая, как свежий снег, в который можно лечь и утонуть.

Она двинулась. Медленно, под шкурой, и я не сразу понял, что происходит. Потом почувствовал. Ладонь. Тонкая, прохладная, легла мне на грудь. Слева. Туда, где сердце.

Пальцы раскрылись, прижались к коже, и она лежала так, не двигаясь, не глядя на меня. Смотрела в потолок, и лицо её было сосредоточенным и тихим, как у человека, который слушает музыку, которую больше никто не слышит.

— Что ты делаешь?

Тила не убрала руку. Пальцы лежали на моей груди, чуть ниже ключицы, и я чувствовал, как они вслушиваются в удары под рёбрами. Сердце стучало ровно, спокойно, тяжело, каждый удар отдавался в её ладонь.

— Слушаю, — сказала она. — Драконий зов.

Я повернул голову. Девушка лежала рядом, глаза в потолок, лицо тихое и серьёзное, рука на моей груди неподвижна, только кончики пальцев чуть подрагивали в ритм.

— И что, слышишь? Есть зов?

Она посмотрела на меня. Прямо, без улыбки и уклончивости. Кивнула один раз, медленно.

Я помолчал. Потолок рыжел в свете догорающего факела, тени ползли по камню, длинные и мягкие.

— А что это — драконий зов?

Тила убрала руку с моей груди. Положила на живот, поверх шкуры, и пальцы переплелись. Лежала на спине, глядя вверх, и заговорила тем голосом, каким рассказывают вещи, заученные давно.

— Мамка сказывала, что давно, до Пелены, до гор, до всего — люди и драконы были одно. Одна кровь, одно дыхание, одно сердце на двоих. Не всадник и зверь. Одно существо. Целое.

Она помолчала, собирая слова.

— Потом мир треснул. Мамка сказывала — как орех, что долго лежит на солнце. Сначала скорлупа, потом середина. И то, что было единым, распалось на две половины. Одна половина отрастила крылья, еще больше чем были, и чешую и улетела, потому что скучала по небу. Другая осталась на земле и отрастила руки и язык, потому что хотела держать и называть. Драконы забыли, что были людьми. Люди забыли, что были драконами. И оба стали меньше, чем были вместе.

Тишина. Факел зашипел тихо, огонёк присел и снова выпрямился, и по потолку прошла волна тени, как рябь по воде.

— Но не все забыли. Мамка сказывала — есть такие люди, у которых сердце бьётся не так, как у прочих. Бьётся тяжело, глухо, будто просится назад. Будто помнит, что раньше было крыло, а не рука. Что было пламя, а не голос. Те люди — они не хворые, не блаженные. Они просто тоскуют по тому, чем были. И вот это — драконий зов. Не звук. Не голос. Биение сердца, что хочет быть драконьим.

Она замолчала. Лежала рядом, завёрнутая в мех, и дышала ровно и тихо.

Я смотрел в потолок. Миф. Сказка травницы из деревни в семнадцать дворов, где люди сжигали тех, кто их лечил. Красивая история, рассказанная ребёнку перед сном, при свете лучины, под шум ветра за стенами. Ничего больше.

Но сердце стучало в груди и рука, которая минуту назад лежала на нём, почувствовала в этом стуке что-то, чего я сам не слышал. Или слышал, но не знал, как назвать. Двадцать лет среди зверей. Волки, тигры, рыси, медведи. Двадцать лет я садился у вольеров и ждал, пока зверь сделает первый шаг. И каждый раз, когда зверь подходил, когда клал голову на мои колени или ложился рядом, закрыв глаза, — я чувствовал что-то. Что-то, для чего у зоопсихологии не было термина, а у меня не было слов. Ощущение целости. Как будто часть, которой не хватало, вставала на место — на минуту, на час, на мгновение. А может она говорила и не про меня вовсе, а про сердце Аррена. Поди тут разбери.

Может, это и есть. Тоска по тому, чем был. Биение сердца, которое помнит крылья.

Красивый миф. Странный, тёплый, и от него что-то шевельнулось в груди, там, где её пальцы лежали минуту назад.

— А у тебя? Есть драконий зов?

Она улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка вышла маленькая, кривоватая, одним уголком рта, и тут же погасла, будто она сама испугалась, что улыбнулась.

— Нет. Какой у меня зов. Драконы больно умные для таких, как я. Умнее людей, мамка сказывала. Я не такая.

Я приподнялся на локте.

— Драконы — умные? Умнее людей?

Она отвернулась. Легла на бок, спиной ко мне, подтянула шкуру к подбородку. Молчала. Я видел её затылок, тёмные волосы на меху, острое плечо под шкурой.

— Ты сказала — умнее людей. Что это значит?

Тишина долгая и тягучая. Факел над изголовьем догорал, огонёк стал совсем