Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

внутрь, и от неё расходились мелкие круги по тёмной воде. Горячий источник. Природный, выведенный сюда по трещине в породе или по рукотворному жёлобу, я не мог разобрать в полумраке. Вода переливалась через дальний край купели в узкую канавку, уходившую в стену.

Я стоял и смотрел на это.

Черви мылись на площадке перед бараками. Деревянная бочка, ведро ледяной воды из колодца, тряпка вместо мочалки. Кожа после такого мытья горела и синела, и зубы стучали ещё час. А здесь, несколькими ярусами выше, за стенами залы Грохота, горячий источник лился в каменную купель, пар клубился в полумраке, и от воды пахло железом и горными травами.

Повернулся. Девушка стояла в проёме, силуэт на фоне тёплого света комнаты. Руки сложены перед собой, голова опущена.

— Я пойду помоюсь. А ты будь в комнате. Просто жди. Никуда не ходи.

Она кивнула и отступила от проёма.

Я стянул штаны, стащил обмотки с ног. Бросил всё на камень у края купели, комом, как привык в бараках. Выпрямился.

Через проём, в рыжем свете факелов, виднелась комната. Девушка стояла там. Посреди шкуры, руки сложены перед собой, голова опущена. Силуэт в сером платье на фоне тёплых стен.

Я отвернулся.

Почему. Вот вопрос, который повис в голове, пока я стоял голый у края купели в чужом мире, в чужом теле, в доме человека, который кормит гостей мясом дракона-подростка. Почему не могу просто взять то, что дали.

Тело хотело. Шестнадцать лет, гормоны, больше месяца без человеческого тепла, месяц, в котороми единственными прикосновениями к коже были кулаки червей или ладонь Костяника, проверяющего пульс. Тело хотело, и оно имело на это полное право.

А я не мог.

В прошлой жизни было два романа. Настоящих, серьёзных, с общими завтраками и ключами от квартиры. Первый — три года, ветеринар из Екатеринбурга, умная, сильная, пахла антисептиком и яблоками. Закончилось тем, что она сказала: ты выбираешь своих волков, а не меня. Она была права. Второй — полтора года, журналистка, приехала писать репортаж о центре, осталась на ночь, потом на неделю, потом на год. Ушла, когда поняла, что я разговариваю с леопардом больше, чем с ней. Тоже была права.

Между ними и после — ничего особенного. Короткие встречи, которые заканчивались утром и не оставляли следов. Я не искал и не избегал. Просто работа занимала всё пространство, и для остального оставались щели, в которые мало что помещалось.

Но дело сейчас было не в этом. Дело было в её глазах. В том, как она опустилась на колени, привычно и плавно, как опускалась десятки раз до меня. В том, как пальцы легли на мой пояс с точностью механизма, который выполняет задачу. Она не хотела, а выполняла, и от этого внутри поднималось что-то мутное и тошнотное, похожее на то, что я чувствовал, когда видел медведя, который танцевал на задних лапах по команде дрессировщика. Медведь тоже делал, что от него требовали. Тоже был обучен. Тоже не мог отказаться.

Ладно. Хватит.

Я сел на край купели. Опустил ноги в воду.

Горячо. По-настоящему горячо, так что кожу обожгло и ступни дёрнулись вверх сами, рефлекторно. Я выждал секунду, опустил снова. Жар охватил щиколотки, икры, поднялся к коленям. Медленно сполз ниже, цепляясь руками за каменный край, и вода приняла тело.

Вода пахла железом. Привкус оседал на губах вместе с паром, металлический, с той же горечью, что в отваре мглокорня, только разбавленной, мягкой, почти приятной. Горячий источник нёс в себе ту же породу, те же минералы, что шли на закалку, только здесь они не жгли нутро, а обволакивали снаружи, входили через кожу, через поры.

Я откинулся назад. Затылок лёг на каменный край купели, и выступ упёрся в позвоночник между лопаток, жёсткий и неудобный. Я подвинулся, нашёл положение, в котором камень давил чуть меньше. Терпимо. Тело лежало в горячей воде по грудь, и жар проникал внутрь медленно, слой за слоем, как у очага в доме Молчуна, только глубже и плотнее. Мышцы, стянутые в узлы за дни и ночи, начали отпускать. Сначала в плечах, потом в пояснице, потом в бёдрах, и каждый отпущенный узел отдавал тупой ноющей болью, которая тут же растворялась в жаре воды.

Хорошо. Господи, как хорошо. Как мало нужно. Горячая вода и тишина.

Я повернул голову. Через проём, в рыжем свете комнаты, девушка стояла на том же месте. Руки сложены, голова опущена, взгляд направлен куда-то в пол перед собой. Силуэт в сером, неподвижный, как вещь, которую поставили и забыли переставить.

Отвернулся. Закрыл глаза. Пусть стоит, раз не может сдвинуться.

Вода журчала сверху, тонкая струйка из трещины в скале, и звук этот заполнял каменную каморку ровно и монотонно, как дождь по крыше. Пар касался лица, тёплый и влажный.

Я знал, почему она стоит. Видел это достаточно раз, чтобы узнать с первого взгляда. Сбой программы. Животное, которое приучили выполнять определённую последовательность действий, и последовательность эта прервана в точке, где прерывания быть не должно. Подошла, раздела, предложила себя. Следующий шаг в цепочке — определённый, конкретный и отработанный. А шага не последовало. Команда не прошла. И теперь она зависла, как зависает собака, которой сказали «сидеть» у миски с едой и ушли из комнаты. Собака сидит. Час, два, три. Сидит, потому что не получила команды «можно». Не потому что хочет сидеть. Потому что не знает, что делать дальше, когда привычный порядок сломан.

Выученная беспомощность. Термин, который я ненавидел больше любого другого в своей профессии. Состояние, когда существо так долго не имело выбора, что разучилось выбирать. Когда любая инициатива каралась, любое собственное решение приводило к боли, и единственное безопасное поведение — ждать команды. Делать то, что велели. Стоять, где поставили.

Я откинул голову сильнее. Вода колыхнулась, плеснула на каменный край. Жар добрался до шеи, до затылка, и напряжение, сидевшее там со времён Ямы, начало размякать, как лёд на солнце. Тело отзывалось на горячую воду с благодарностью, которая шла откуда-то из костей, из суставов, из каждой мышцы, и благодарность эта была такой простой и честной, что хотелось лежать здесь долго. Час. Два. Сутки. Лежать и не думать о девушке в проёме, о мясе дракона на столе, о цепях на стенах и о черепе штурмового над креслом Грохота.

Всё это ничего не меняло. Решение принято, и принято оно было не здесь, не в этой купели и не за столом Грохота. Оно было принято давно, может ещё в Яме,