Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

и в них было то, чего я раньше не видел не в её глазах, ни в чьих. Я пытался подобрать слово и не мог. Спокойствие, может быть. Узнавание. Как будто она видела меня, всего, целиком, со всем, что я принёс из другого мира, со всеми волками, тиграми, клетками, вольерами, с братом подо льдом, с запахом антисептика и яблок, со всем. И видела это без суда и оценки — просто видела.

Драконы видят суть.

Я отводил глаза, смотрел в потолок. Потом снова поворачивался, и она всё ещё была там, рука на моей груди, пальцы чуть подрагивают в ритм, и эти глаза, в которых было больше, чем я мог вместить.

Она уснула первой. Дыхание стало ровным, глубоким, рука на моей груди потяжелела, пальцы расслабились. Лицо во сне разгладилось, и она стала выглядеть ещё младше. Тёмные ресницы на бледных щеках, губы приоткрыты, волосы разметались по шкуре.

Я лежал. Глаза слипались, и сон подбирался мягко, без того напряжения, с которым я засыпал каждую ночь в бараках, в Яме. Здесь было тепло, рядом живое дыхание, и тело, чистое после купели, лежало на мягком, этого хватило. Я закрыл глаза.

Сон был как вода — тёплая и тёмная. Просто темнота, в которой можно лежать и не бояться.

Проснулся от холода.

Факелы погасли все, и комната была чёрной. Только камень дышал холодом со всех сторон, и шкура подо мной остыла, а воздух стоял тяжёлый и неподвижный.

Я протянул руку туда, где она лежала. Пальцы нашли мех, продавленный, ещё чуть тёплый. Пустой.

Провёл ладонью дальше. Шкура, шкура, край ложа. Никого.

Лежал в темноте и слушал. Тишина. Комната была пуста, как будто никого здесь и не было, и если бы не запах, тонкий, травяной, оставшийся на шкуре рядом с моим плечом, можно было бы подумать, что всё приснилось.

Внутри шевельнулось странное. Полно и пусто одновременно. Как после долгого выдоха, когда лёгкие уже отдали весь воздух, а новый вдох ещё не начался. Секунда между ними. В ней и то, что было, и то, что уже прошло, и нет слов, чтобы это разделить.

Я лежал. Темнота была плотной и осязаемой и я не знал, сколько прошло времени, час или четыре, и не знал, утро уже или всё ещё ночь. Просто лежал и слушал тишину, и тишина ничего не отвечала.

Скрип.

Тяжёлый, железо по камню. Дверь. Полоска света легла на пол и в ней появился силуэт. Серое платье, тёмные волосы по плечам. В правой руке, на уровне лица, горела масляная лампа, крохотный огонёк в глиняной плошке с фитилём, и от него по стенам побежали мягкие тени.

Тила стояла в проёме и смотрела на меня. Лицо в свете лампы было спокойным и собранным. Другим, не тем, что раньше, когда она ждала у стены с опущенной головой и сложенными руками. Девушка подняла руку, ту, что без лампы, и поманила.

Я сел на ложе. Тело отозвалось сразу, мышцы послушные, лёгкие, после купели и сна работали так, как не работали уже давно. Спустил ноги на шкуру и встал.

Тила шагнула в сторону, пропуская свет лампы внутрь комнаты. Рыжий огонёк высветил ложе, и я увидел на шкурах, аккуратно сложенную одежду. Серая рубаха, новая, из плотной ткани, без дыр и прожжённых пятен. Штаны из того же полотна, с крепким поясом на завязках. Рядом, на камне у стены, пара ботинок, кожаных, грубой работы, но целых, с толстой подошвой, со свежими обмотками внутри. И поверх всего, тяжёлая, бурая, с густым ворсом наружу, лежала накидка. Меховая, с капюшоном, с завязками из кожаного шнура на горле. Я протянул руку, тронул мех. Плотный, жёсткий, пахнущий дымом и жиром, тот запах, который здесь стоит от любой вещи, обработанной для зимы.

Грохот. Кто же ещё. Накормил, напоил, дал девушку, а теперь одел. Каждый жест на своём месте, каждый подарок отмерен ровно так, чтобы ты почувствовал вес того, что получил, и помнил, от кого получил. Хозяин знает своё дело.

Но одежда была нужна. На улице холод забирался под кожу за минуту, а моя старая рубаха давно превратилась в тряпку, которую и на мусорную кучу стыдно бросить. И ботинки. Нормальные ботинки, с подошвой, которая не разваливается на ходу. Я кивнул и принялся одеваться.

Рубаха легла на тело плотно, ткань чуть шершавая на ощупь, но чистая. Чистая ткань на чистую кожу. Я натянул её через голову, расправил по плечам, и ощущение было такое, будто надел на себя другого человека. Штаны сели хорошо, пояс затянулся без лишних дырок. Ботинки пришлось повозиться, кожа новая, жёсткая, но размер угадали. Обмотки внутри мягкие, ноги сели плотно. Я встал, притопнул. Держат. Накидку набросил на плечи, завязал шнур на горле, тяжёлый мех лёг на спину, и холод каменных стен, который сочился со всех сторон, отступил на шаг.

Простая штука, мелочь, а ощущение такое, будто тебе вернули кусок достоинства, о котором ты забыл, пока носил вонючие лохмотья и спал на голых досках.

Тила стояла у двери всё это время. Лампа в руке, огонёк ровный, лицо спокойное. Она ждала, не торопя, не отворачиваясь, и смотрела, как я одеваюсь, тем же взглядом, каким смотрела ночью, когда её пальцы лежали на моей груди.

Когда я затянул шнур накидки и выпрямился, девушка протянула руку. Левую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Тот же жест, что вчера, в зале Грохота, когда повела меня сюда. Но вчера в этом жесте была покорность, заученная программа сломанного зверя. Сейчас рука протянулась иначе.

Я подошёл. Она подняла на меня глаза, тёмные в рыжем свете лампы, и ничего не сказала. Пальцы сомкнулись на моей ладони, она повернулась и пошла.

Коридор тот же, что вчера. Каменные стены, низкий потолок, ровный пол, вытертый сотнями ног. Масляная лампа покачивалась в её руке, и тени бежали по камню рядом с нами. Она шла впереди, чуть сбоку, держа меня за руку, шаги были лёгкими и бесшумными. Мои ботинки стучали по камню, звук отдавался в стенах гулко.

Зала Грохота была пуста. Стол стоял на месте, тёмный, отполированный, но плошки убраны, кружки убраны, на столешнице только зарубк. Кресло с когтистыми подлокотниками пустовало. Череп штурмового над ним скалился в пустоту, и цепи на стенах поблёскивали в отсвете лампы. Факелы в зале не горели, и тишина стояла густая. Тила провела через залу, мимо стола и стойки с кнутами, к дальнему проходу.

Следующая комната меньше. Я узнал