Укротитель Драконов II - Ярослав Мечников

Я протянул ему руку. Правую, ладонью вверх, пальцы чуть согнуты, как он показал мне тогда, у очага, после свитка. Его ладонь легла снизу, пальцы обхватили запястье, мои обхватили его. Подержали. Отпустили.

— Мне к загонам надо, — сказал я. — Пепельник ждёт.

Молчун кивнул. Знаю. Поднял руку, ткнул пальцем в свою грудь, потом махнул в сторону загонов. Я тоже.

Я задул лампу. Фитиль пыхнул дымком и погас, и комната вернулась в полумрак. Вышел, закрыл дверь, повозился с замком, дёрнул и повернул, как показывал мужчина. Щёлкнуло. Ключ в карман штанов.

Мы пошли по тропинке мимо дома Молчуна, вышли на главную дорожку Среднего яруса. Утро разгулялось, людей прибавилось. У кожевенного навеса скребли шкуры, от кухни тянуло дымом и варёным мясом, у колодца звякала цепь. Кто-то кивнул Молчуну, он кивнул в ответ. На меня посмотрели, на накидку, на ботинки. Отвернулись.

Мимо лекарской Костяника. Дверь приоткрыта, изнутри несло горечью и серным духом. Можно зайти. Двойную дозу горечи брать, не таясь, не выпрашивая через третьи руки. Просто зайти и взять. Лекарская в двух минутах ходьбы от моей двери. Загоны ещё ближе. Купание по расписанию осталось. Всё, что нужно для работы и для закалки, в пределах десяти минут пешком. Лучше не придумаешь.

Ступени вниз. Мы спустились к загонам.

Запах густой, с серной горечью и металлическим привкусом крови. Шипение за решётками, глухие удары, скрежет когтей по камню. Клетки шли рядами по уступу скалы, железные прутья тронутые ржавчиной, и в глубине каждой что-то двигалось, дышало, ворочалось.

Пепельник стоял у третьей клетки справа.

Спиной к нам, руки за спиной, пепельные волосы собраны в узел на затылке. Чёрная кожаная куртка, железное кольцо на большом пальце. Стоял и смотрел в клетку, неподвижно, как стоят перед картиной в музее, если бы в этом мире были музеи.

В клетке сидел каменный дрейк.

Тот самый. Бурая чешуя цвета мокрой глины, массивная грудная клетка, толстые лапы. Только теперь выглядел иначе. На арене он стоял прямо, голова поднята, пасть открыта, хозяин своей территории, готовый давить любого, кто сунется. Сейчас он сидел в углу клетки, голова опущена, хвост подтянут к брюху. На морде свежие ссадины, которых раньше не было, розовые полосы на бурой чешуе, по левому боку, ближе к задней лапе, темнело пятно. Ушиб или след от удара чем-то тяжёлым. Глаза открыты, мутные и настороженные. Он следил за Пепельником из своего угла и не двигался.

Рядом с Пепельником стояли двое Псарей. Один с крюком на поясе, второй с кнутом, свёрнутым в кольцо. Оба молчали.

Мы с Молчуном остановились в пяти шагах.

Один из Псарей наклонился к Пепельнику, сказал что-то тихо. Пепельник повернул голову. Красные глаза нашли меня сразу, прошлись по накидке и ботинкам, вернулись к лицу. Уголок рта дрогнул.

— Падаль.

Голос вежливый.

Мужчина развернулся к нам. Руки по-прежнему за спиной. Сделал два шага, остановился.

— Как и условились. — Кивнул в сторону клетки, не оборачиваясь. — Каменный. Твой первый. Через семь дней он должен подпускать человека, принимать еду из рук, ложиться по команде. Как ты это сделал с грозовым.

Пауза. Красные глаза на мне.

— Молчун будет рядом. Наблюдать. Направлять, если потребуется. — Взгляд скользнул к Молчуну и обратно. — Приступай.

Глава 13

Пепельник посмотрел на меня ещё секунду — потом кивнул развернулся и пошёл. Псари двинулись следом, один чуть задержался, окинул взглядом клетку с дрейком, потом меня, хмыкнул и зашагал за остальными. Шаги по камню, звяканье крюка на поясе, и через полминуты стихло.

Мы остались вдвоём.

Я стоял у клетки, Молчун в двух шагах правее. Тишина загонов была относительной, дальше по ряду кто-то из Крюков гремел вёдрами, в соседней клетке скреблись когти по камню, откуда-то сверху доносился приглушённый лязг кузни. Но здесь, у третьей клетки, на минуту стало тихо.

Я повернул голову к Молчуну.

Тот смотрел на меня, и в его тёмных глазах, обычно спокойных и непроницаемых, мелькнуло что-то лёгкое и быстрое. Я видел такое раньше, в другой жизни, у детей, когда родители наконец уходят из комнаты и можно заняться тем, ради чего всё и затевалось. Предвкушение илизорство — на полсекунды, и пропало.

Я кивнул ему.

Повернулся к клетке.

Каменный дрейк сидел в том же углу, где я его застал. Голова опущена, хвост подтянут к брюху, бурая чешуя цвета мокрой глины тускло поблёскивала в утреннем свете. Я сосредоточил взгляд, привычно задержал внимание, и Система откликнулась.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый самец]

[Физическое состояние:]

[— Ссадины на морде: свежие (повторные удары о решётку, 6–12 часов)]

[— Гематома по левому боку: расширилась (отёк усилился)]

[— Обезвоживание: умеренное → сильное]

[— Голод: сильный (48+ часов)]

[— Мышечный тонус: СНИЖЕН — значительное падение от предыдущего замера]

[Эмоциональный фон:]

[— Страх: [██████░░░░] 58 % ↑ (рост с 22 %)]

[— Агрессия: [████░░░░░░] 41 % ↓ (падение с 91 %)]

[— Доминантность: [███░░░░░░░] 31 % ↓ (падение с 84 %)]

[— Апатия: [█████░░░░░] 47 % ↑ (рост с 0 %)]

[Уровень стресса: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Готовность к контакту: 4 % ↑ (рост с 2 %)]

[АНАЛИЗ ПОВЕДЕНИЯ:]

[Территориальная доминанта: РАЗРУШЕНА]

[Субъект осознал невозможность контроля среды]

[Переход от активной обороны к пассивному избеганию]

[Признаки начальной стадии выученной беспомощности]

[ВНИМАНИЕ: Текущая динамика ведёт к полному подавлению воли]

Я читал показатели и чувствовал, как что-то внутри сжимается.

На арене он был другим. Хозяин. Зверь, который стоял на своей земле и готов был давить любого, кто сунется. Агрессия девяносто один, доминантность восемьдесят четыре, страх двадцать два. А сейчас страх вырос почти втрое, агрессия упала вдвое, и доминантность, та самая упёртая каменная уверенность «я здесь главный», провалилась с восьмидесяти четырёх до тридцати одного. И появилась апатия. На арене её не было вообще. Ноль. Теперь сорок семь процентов.

За одну ночь.

Они его не ломали, кнутом не били, голодом не морили специально. Просто поймали, запихнули в тесную клетку, где он не мог развернуться нормально, где пахло железом и чужими зверями, где стены давили со всех сторон. И он понял, что арена была не его территорией, а ловушкой. Что камень, который тёплый человек положил перед ним, забрали. Что свобода кончилась. И то, что делало его опасным, та яростная уверенность в себе, начала гаснуть.

Семьдесят два, девяносто шесть часов. Трое, четверо суток, и будет поздно. Система писала это сухо, цифрами, но я знал, что за этими цифрами. Видел такое. У медведя в бетонной яме передвижного цирка, который первые двое суток рвал решётку когтями