Укротитель Драконов 3 - Ярослав Мечников

И впервые за многие месяцы подумал не о Хан-Рахе, не о тёплом красном пятне, ждущем где-то на дальних полосах и не о тихом уходе, который почти выбрал. Он подумал о тверди. О родовой скале. О Чаше Молчания, в которой его тело сидело сейчас, согнувшись над плоским камнем.

О племени, в которое он намеревался не вернуться.

В нём что-то сдвинулось, как сдвигается в горах валун, лежавший там сто лет. Если внук жив. Если в нём дракон не молчит. Если за плечами крылья. Тогда у деда есть дело на тверди. Большое, неудобное, такое, о котором придётся говорить со старейшинами и с самим собой.

Тогда уходить ещё рано.

Дед нащупал под собой твердь. Это был главный способ возвращаться: найти опору в грубом мире и притянуть к ней душу, как притягивают на верёвке лодку к берегу. Он знал эту опору наизусть. Холодный гранит под бедром. Шершавость лишайника на ладони. Привкус талого снега в горле. Запах дыма от очага в нижнем стойбище, доносимый ветром.

Он потянулся ко всему этому разом.

Белый свет дрогнул. Полосы замедлились. Длинное дыхание стало короче и ближе. Тэр-Ашт отпустил его осторожно, как отпускает мать ребёнка, который сам уже хочет пойти.

Дед открыл глаза.

Чаша Молчания приняла его обратно. Под ладонью чёрный лишайник в инее. Под бедром гранит. Над головой низкое серое небо, с которого сыпалась мелкая снежная крупа, ложилась на бороду и плечи. Сколько он сидел, дед не знал. Судя по слою снега на накидке — долго.

Он не двигался ещё какое-то время.

Внук жив — это он теперь знал и при этом внук был в Тэр-Ашт. С крыльями.

И с кем-то вторым за спиной.

Дед медленно расцепил пальцы. Костяшки хрустнули. Левая рука, та, что из драконьей кости, отозвалась холодом в плече. Он провёл здоровой ладонью по бороде, сбрасывая снег. Снег упал в Чашу мелкой пылью.

Он смотрел на этот снег и не мог поверить в то, что только что видел.

Дед думал о том, что всё это значит.

И если это значило ровно то, что значило, тогда выходило, что они наделали такого, чего не исправишь молитвой и не перекроешь стыдом. Они доверились ритуалу. Ритуал не врал. Так считалось у Громовых, у Чёрных Когтей, у всех племён, у которых вообще была память о прежних временах. Три яйца, три касания, три пробы зова. Дальше дороги нет. Дальше человек переставал быть зовущим. Так это называли старейшины. Зовущий, у кого нутро ещё открыто для нити. Не позвали трижды, значит, нутро закрылось, а закрытое нутро не открывают силой.

Об этом, между прочим, говорили и сами драконы — не словами, но дед знал, как они отвечали в Тэр-Ашт, когда старейшины приходили спрашивать. Трёх раз достаточно. Больше не нужно. Больше будет жестокостью к скорлупе и к зовущему.

И вот он сидел в своей Чаше и сомневался в том, в чём не сомневался полвека.

Может, всё это глупость. Может, ему померещилось. У стариков такое бывает. Сидишь долго в Тэр-Ашт, кровь идёт медленно, голова лёгкая, и начинают мерещиться те, кого хочешь увидеть больше всего. Может, он уснул. Может, это была Тихая Заводь, тонкое место между сном и Тэр-Ашт, где сожаления и надежды густеют так, что становятся видимыми, обретают облик, заговаривают твоим же голосом. Старейшины предупреждали о Тихой Заводи. В неё уходили те, кто не мог отпустить ушедших.

Может, дед уже был готов умереть. Может, тело, сидящее на гранитном камне, уже начинало стынуть, и душа на прощание подсунула ему то, что он хотел увидеть.

Нет.

Дед знал точно, нет.

Тэр-Ашт ни с чем не спутаешь. Там ты не гость, там ты дома. Там одно длинное дыхание, а не тысяча голосов. Это было оно и внук был в нём каким-то образом.

Дед поднялся и выпрямился во весь рост, постоял, давая крови дойти до головы, потом окинул взглядом облачный простор.

Облака внизу лежали плотным белым морем, такое же белое, как Тэр-Ашт, только глупое и слепое. Большую часть года в племени Чёрного Когтя не видно ничего, кроме облаков. Племя жило выше них, на трёх плато, соединённых каменными мостами, и облака были им не небом, а полом. Ходить по этому полу можно только на крыле.

Вдалеке, на южной кромке, дед различил тёмные точки. Юные всадники практиковались в утренних бороздах, нырках сквозь облачную плёнку и обратно. Молодые дрейки учились держать тело ровно, юные всадники учились не вылетать из седла на повороте. Дед смотрел и помнил, как когда-то надеялся, что среди этих точек однажды появится Аррен. Тонкий, гибкий, со своим зверем. Он знал, что у внука кровь чистая, отцовская и материнская, обе линии всадников. Не могло быть иначе.

А оказалось — могло, и теперь Аррен был там, внизу, под облаками, рядом с лиловой пастью, которая ползёт вверх и норовит сжать сердце любому, кто к ней слишком близко. В Клане мясников. У самой Мглы.

Дед постоял ещё немного. Потом запахнул накидку плотнее и пошёл вниз по тропе, ведущей с уступа в селение.

Камень шуршал под подошвами. Тропа была ему знакома до камешка. Здесь, у поворота, он когда-то учил Аррена не торопиться при спуске, ставить ногу всей ступнёй, а не носком. Здесь, у второго поворота, мальчик однажды поскользнулся и разбил коленку, и дед нёс его на руках до дома, ругаясь под нос на скользкий лишайник. Здесь, у третьего, открывался первый вид на родовое жильё.

Селение лежало на среднем плато, в подкове, защищённой от ветра гребнем. Дед видел сверху плоские крыши, выложенные сланцем, тёмные пятна очажных дымоходов, узкие проулки между домами, обнесённые невысокими каменными бортиками. У северной кромки стояли загоны для дрейков, выдолбленные в живом камне, открытые сверху, чтобы зверь мог вылетать прямо вверх, не разбегаясь. У южной кромки чернели Гнездовые Скалы, где старшие самки высиживали кладки.

Селение жило. Где-то стучал каменотёс. Где-то перекликались женщины у общего колодца. Где-то взвыл молодой дрейк, недовольный сменой ветра.

Дед смотрел сверху и видел теперь не дом, в котором прошла его жизнь. Видел место, которое совершило ужасную ошибку. Место, которое отвергло того, на кого род возложил больше надежд, чем имел права возлагать.

Холод продирал даже сквозь меховую накидку, но кожа и кости держали. У стариков племени, у тех, кто прошёл закалку и долгие годы летал высоко,