Укротитель Драконов 3 - Ярослав Мечников

меня к нему и обрывалась где-то на середине, не доходила. Тело не пускало. Восемнадцать процентов, потолок первого круга. Я знал это умом, а сейчас узнал телом. Будто пытаешься протянуть верёвку через слишком узкую щель, и верёвка не лезет, вся не лезет.

Уголёк издал низкий рык похожий на тоску

[РЕЗОНАНСНОЕ СЧИТЫВАНИЕ — АКТИВНО]

[Эмоциональный фон субъекта транслируется напрямую]

[Восприятие: тяжесть в груди, ощущение замкнутости, желание движения, недосып, тревога без источника]

Я ощутил это в себе. Будто меня самого продержали ночь без сна, под чужими голосами, с запахом, от которого хочется бежать, но бежать некуда. На секунду стало по-настоящему плохо, давило под ложечкой, и захотелось встать и уйти.

Не уйти. Я здесь.

Сосредоточился на одной мысли. Свернул её, как сворачивают шерстяную нитку в комок. Без слов почти и образов — просто намерение.

«Я тебя не брошу. Мы найдём связь.»

Послал по нити.

Открыл глаза.

Уголёк смотрел на меня так, будто впервые. Зрачок сузился, голова чуть приподнялась с лап. Смотрел внимательно, цепко, проверяя. Так смотрят на человека, которого знают, но хотят убедиться, что это всё ещё он, а не кто-то под его кожей.

Я повторил. Тихо изнутри.

«Я тебя не брошу.»

Дрейк дёрнулся всем телом. Будто внутри него что-то возразило, не приняло, попыталось оттолкнуть. А потом он медленно опустил голову обратно на лапы и выдохнул. Длинный, дрожащий выдох. Бок перестал ходить так часто.

[Тревожность: 58 % ↓]

[Готовность к контакту: 36 % ↑]

[Прогресс незначительный, но положительный]

Я убрал руку. Постоял ещё с полминуты, глядя на него. Потом отошёл от клетки.

Молчун обернулся, поднял брови. Как он, спрашивал взгляд.

— Плохо ему, — сказал я. — Совсем плохо. Ночью с ним что-то делали, я тебе говорил. Он не отдыхал, его держали в напряжении, и сейчас он там, в клетке, как загнанный. Я ведь запретил, понимаешь? Я просил конкретно. И что? Ей запретили подходить. Запретили. А она работает через своих. И никто палец о палец не ударил, чтобы её остановить по-настоящему.

Говорил тихо, но в голосе уже стояло что-то жёсткое, и я слышал это сам. Замолчал. Потёр переносицу.

— Я не волшебник, — сказал спокойнее. — Невозможное в невозможных условиях не делается. Что бы я сейчас ни попробовал, всё пойдёт не так, потому что зверь не в себе.

Молчун стоял молча. Слушал. Лицо у него было виноватое, хоть и виноват он не был ни в чём.

Я отвернулся, посмотрел в потолок над клетками. Где-то наверху, на Среднем ярусе, ходила сейчас Игла со своими начищенными мальчиками. Может, пила утренний отвар. Может, смеялась. Я представил её жёлтые водянистые глаза и шипение в углах рта, и внутри что-то дёрнулось зло.

Дыхание. Вдох. Задержка. Выдох.

«Я здесь».

Не там, наверху, не у её двери с заточкой в руке. Здесь. В загонах. У клетки своего зверя.

Мысли шли быстро, одна за другой, и почти все были плохие. На грани полезла совсем уж безумная: а что, если сегодня на прогулке не пристёгивать длинную цепь. Просто открыть клетку и пусть выходит так. Пусть будет как будет. И дальше что? Залезть на шею и взлететь? Стрелки на уступах снимут его в три счёта, у них сонные стрелы, у них приказ. Да и летать я не умею. Без седла, без упряжи, без понятия, как зверь слушается всадника в воздухе. Я свалюсь через десять секунд. Уголёк улетит один, раненый, в Мглу, и там его сожрут или он сам сорвётся. Глупость. Чистая глупость от отчаяния.

— Так, ладно, — сказал вслух жёстко сам себе.

Вдох. Задержка. Выдох. Я здесь, в этих загонах, и думать буду о том, что можно сделать сейчас, а не о побегах в небо.

Повернулся к Молчуну.

— Дай мне ключ. От клетки.

Он нахмурился. Жестом показал: что? зачем? Брови поползли вверх, рука легла на пояс, где висела связка.

— Я хочу к нему, — сказал я. — Внутрь. До прогулки ещё больше часа. Просто посижу рядом. Это единственный способ его сейчас успокоить, понимаешь? Через присутствие. Чтобы он понял, что свои здесь, что не все против него.

Молчун покачал головой опасливо. Показал на горло, потом на клетку, потом провёл ребром ладони по запястью. Опасно, мол.

— Слушай. Если я сейчас не сяду к нему, дальше будет только хуже. Завтра он не подпустит уже никого, и послезавтра, и я не успею к смотру. Ты понимаешь, что это значит? Не только для меня. Для тебя тоже. Ты со мной работаешь, на тебя смотрят. Если я провалюсь, спросят с обоих. Дракона надо вытаскивать сейчас. Я исправляю то, что наделали наверху. Ты это видишь не хуже меня.

Он смотрел на меня долго. Я, видимо, говорил так, как раньше при нём не говорил. Без оглядки и пауз. Просто как есть.

Потом снял с пояса связку, отделил один ключ. От клетки. От ошейника не дал. И правильно сделал, я бы и сам на его месте не дал.

Я взял, кивнул. Подошёл к двери клетки.

Замок щёлкнул тяжело. Петли скрипнули. Уголёк поднял голову.

Я зашёл внутрь и сразу присел у самой решётки, у входа, чтобы не приближаться к нему резко. Сел на холодный камень, скрестив ноги. Просто сидел.

Дрейк смотрел. Не двигался. Бок ходил часто, ноздри подрагивали. Усталый, с провалившимися глазами, с чешуёй, потерявшей вчерашний блеск. Истощённый. Кончик хвоста еле заметно подрагивал, будто он пытался себя успокоить и не мог.

Минуту мы сидели так. Потом он чуть подвинулся на полкорпуса. Ближе ко мне.

— Молчун, — сказал я через плечо, не оборачиваясь резко. — Принеси мяса. Побольше. Свежего, если есть. Накормить надо.

Услышал, как он отошёл. Шаги стихли в проходе.

Я повернулся к Угольку. Подвинулся медленно, на ладонь ближе. Ещё на ладонь. Он не шевельнулся, только следил глазами.

В памяти Аррена жило знание, которое я раньше почти не трогал. Место, куда садятся всадники. Не на шею, как я думал по земным книжкам про драконов, а ниже, в углубление между гребнями лопаток, где чешуя расходится естественной чашей. Там кость держит, там равновесие, там ближе всего к сердцу зверя. Это место у дрейков особенное. К нему чужого не подпускают.

Я протянул руку. Медленно. Положил ладонь на эту чашу между лопаток.

Уголёк замер, перестал дышать на секунду. Потом выдохнул, и я почувствовал, как под чешуёй прошла тёплая волна.

Загудел тихо, изнутри.

И мысль одна, простая.

«Связь.»

Произнёс про себя на общей мове. Потом на древней «Ашт-рах», как писал Молчун в