Золото Шиммельхорна - Реджинальд Бретнор

Дав евнуху достаточно денег на оплату радиограммы и предупредив, чтобы тот не отправлял её с Малого Палеона, он пошёл своим путём, чувствуя смутную тревогу. Почему, гадал он, бедный Исмаил так беспокоился, что ему может что-то помешать получить мяту? И почему, если на то пошло, мейстер Гансфляйш и Мавронидес так расстроились всего лишь из-за того, что он упомянул быков? И что имела в виду его маленькая Филли, когда говорила о жертвоприношениях? Но тревога длилась лишь несколько мгновений, уступив место эйфории, вызванной удовольствием, даруемым его княжескими привилегиями.

Так что в течение следующих нескольких дней принц и принцесса самозабвенно занимались любовью и делали золото. Они не обращали внимания на мейстера Гансфляйша, который выглядел ещё более измученным и затравленным, чем прежде. Изредка они встречали его в коридорах — фройляйн разрешила ему по утрам пользоваться лабораторией под строгим присмотром лакеев. Папа Шиммельхорн, будучи на седьмом небе от счастья, изо всех сил старался развеять растущую тревогу Хамфри, усмирял беспокойство Густава-Адольфа, подсовывая ему симпатичную трёхцветную кошечку, которую нашёл для него Мавронидес, и почти не задумывался о том, чем могут быть заняты другие участники драмы.

А другие участники, на самом деле, занимались много чем. Весть о любовной связи принцессы облетела замок в считаные минуты, а Малый Палеон — за считаные часы. Мейстер Гансфляйш, однако — что было мерилом его непопулярности, — ничего не слышал об этом целых два дня. Всё это время он мерил шагами башню, пил слишком много своих невероятных коктейлей, грыз ногти до мяса и гадал, что же он мог такого сделать, что заставило принцессу так внезапно и бесповоротно отвернуться от него. Затем, рано утром на третий день, спускаясь вниз, чтобы пожаловаться Мавронидесу на завтрак, он случайно услышал, как две хихикающие служанки обсуждают не саму связь, а поразительную мужскую доблесть нового принца. Он замер на месте, изумление и ярость захлестнули его тощее тело. С сердцем, бьющимся, как кузнечный молот, он вскрикнул абсолютно ужасным голосом:

— Несчастные женщины, вы говорите правду?

Маленькие служанки, которые позже клялись, что он угрожал им не просто проклятиями, но и живыми змеями, безмолвно кивнули, вскрикнули и бросились наутёк. Алхимик, словно одержимый, почти бегом бросился искать Мавронидеса, чтобы потребовать подтверждения и у него.

Сарпедон Мавронидес, глядя на него с холодным отвращением, отрезал, что это не его дело, и посоветовал ему благоразумно заниматься своими крысами и зловонными снадобьями.

— Ступайте обратно в свою заплесневелую башню! — приказал он. — И не смейте вмешиваться в дела тех, кто выше вас. Принцесса права. Герр Шиммельхорн — муж, подобный тем, кто ковал величие Крита в древние времена. Прочь!

Каспар Гансфляйш развернулся и сбежал. Оказавшись снова в своей башне, он в считаные мгновения решил, что должен делать. Ему нужны были союзники, и он точно знал, где их найти. Сейчас, сказал он себе, самое время завершить сделку, которую он ранее отменил. Он сел за стол и произвёл расчёты для выбора благоприятного часа. Затем достал всё оборудование, приготовленное заранее: чёрные свечи; перевёрнутый крест; черепа и другие реликвии казнённых преступников и самоубийц; особые части жаб; глаза утопленных кошек; а также мерзкие и септические субстанции, которые, по слухам, имели сильное влияние в церемонии, которую он готовил. Он достал свой гримуар — древнюю рукопись, настолько пропитанную злом, что он сам на ночь запирал её под замок. Потом с особой тщательностью начертил пентаграмму. Смело и чётко вписал слова силы и, окружавшие её ужасные имена. Затем, взяв себя в руки, уселся ждать. Принесли ужин. Слуга постучал и оставил его прямо за дверью. Гансфляйш занёс его внутрь, кое-как поковырявшись в еде. Наступила ночь. Он зажёг одну длинную чёрную свечу и при её свете очень тщательно отрепетировал процедуру, которой должен был следовать. Была почти полночь, когда он почувствовал, что наконец всё готово. Он зажёг свечи. С горящими глазами, облачённый в ризы с надлежащими знаками и символами, он начал призывать силы тьмы, выкликая имена, которые должны быть непроизносимыми, и произнося слова силы, которых страшился даже сам. Выкрикивая их всё более резким и властным голосом, он шагал вокруг пентаграммы. Так продолжалось пять минут, десять, двадцать, двадцать пять…

И ничего не произошло.

Демоны не выли. Проклятые души не визжали и не скулили. Никакая грозная сущность не появилась внутри пентаграммы. Даже малейшего облачка мефитического дыма не возникло в знак того, что силы, с которыми он пытался связаться, откликнулись на его призыв. Даже чёрные свечи горели ровно и тепло, вместо того чтобы чадить и мерцать, как им полагалось.

Впадая во всё больший испуг, гнев и истерику, он продолжал ещё четверть часа. Единственным ответом — и он даже не был в нём уверен — было периодическое ровное, прерывистое гудение, очень похожее на сигнал «занято» в телефоне.

Очевидно, там внизу никто не хотел с ним разговаривать.

Какое-то время он бушевал, громко виня во всём Твитчгиббета и собственную опрометчивую поспешность с отменой наполовину согласованного контракта. Затем задумался о других способах навредить Папе Шиммельхорну и отомстить женщине, которая — принцесса она или нет — осмелилась предать величайшего алхимика Европы. Магия, как он знал, почти наверняка окажется бесполезной против Филиппы Теофрасты Палеолог Бомбаст фон Гогенхайм, учитывая её происхождение, знания и невероятный интеллект. То же самое касалось и таких средств, как яд — даже если направить его против столь незначительной персоны, как Густав-Адольф, — ибо её власть на Малом Палеоне была весьма реальной, и без мощной поддержки он не хотел сталкиваться ни с ней, ни с теми причудливыми древними обычаями, которые она контролировала.

Он бился над вопросом до рассвета — и его осенили два вдохновения. Первое было простым. Под предлогом покупки необходимых материалов для нового и очень прибыльного проекта (Каспар сказал себе, что всегда сможет что-нибудь выдумать, если его спросят), он отправится завтра на Крит и из безопасного телефона-автомата позвонит герру доктору Румплеру и расскажет ему о катастрофическом романе фройляйн и неминуемой угрозе финансовым интересам банка Румплера. А затем предоставит природе — швейцарской банковской природе — действовать своим чередом.

Второе вдохновение предполагало гораздо более сложные и тонкие меры. Мейстер Гансфляйш обхватил себя руками, думая об этом, и чуть ли не приплясывал, планируя дело. Значит, Сатана не хочет покупать его душу или ломается? Что ж, есть и другие силы, к коим можно обратиться, и которые