Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

надо съесть. И чтобы я не забыл блинчики разогреть… — дисциплинированно начал перечислять я. — Герань полить, причем из синей лейки, а еще обязательно взять теплые носки, когда буду ходить по полу, или же войлочные тапочки…

— Нет, все не то! Не то! — возмутилась Маруся. — Давай не паясничай, а лучше вспомни, что она тебе сказала самое важное!

— Да что ж важное? Что она еще задержится в санатории? — спросил я, озадаченно почесав затылок, и опять посмотрел на Марусю. — А, вот, вспомнил! Еще она сказала, но это, как я понимаю, по большому секрету, что Альберт Каримович очень интересный мужчина…

— Вот как? — заинтересовалась Маруся, но потом отмахнулась сама от себя. — Нет, вспоминай, давай дальше.

И тут я вдруг вспомнил:

— Во-о-от! Еще она сказала, чтобы мы поехали на дачу и забрали малахитовые шахматы.

— Точно! — обрадовалась Маруся. — И мы должны это сделать! Причем прямо сейчас.

— Но почему именно сейчас? — удивился я. — Маруська, ты погоду на улице видела? Охота тебе тащиться в такую даль, а потом еще в сугробах барахтаться? Если тебе такой экзотики мало, надо было в Морках оставаться.

— Да потому что! — возмутилась она. — Во-первых, Боря сейчас уедет в свою Сербию, во-вторых, он постоянно занят, да и ты тоже, да и я. И кататься туда в будни у нас совершенно нет времени. И на выходных тоже, потому что и отоспаться хочется, и работы дома вечно невпроворот. Тем более мы с тобой еще патентом даже нормально не занимались. А сейчас куча свободного времени.

— Боюсь напомнить, но так-то я прямо завтра с утра якобы должен попасть к господину Лысоткину, — закинул удочку я, потому что переть по холоду черт знает куда мне совершенно не хотелось.

— Ой, Сережа, не выкручивайся! — отмахнулась Маруся и применила запрещенный прием, возмущенно посмотрев на Терновского. — Борь, ну скажи ты ему!

— Ты же ему говорил, что пока тебя официально не перевели, не имеешь права отказываться от моих задач, Епиходов, — сказал Борька, коварно улыбаясь и желая подлизаться к Маруське.

А я пожалел, что нынче не в своей старой шкуре и не могу дать ему воспитательного подзатыльника, потому что аспирантам давать подзатыльники научным руководителям не положено. Даже в воспитательных целях. А вот наоборот — увы, да.

Поэтому я лишь тяжко вздохнул, а Борька тем временем продолжил, как змий-искуситель:

— И вот подумай, Епиходов, как вытянется лицо твоего будущего руководителя великого Лысоткина, — не смог не поддеть он меня, — когда, вместо того чтобы утром прискакать к нему и принести в клювике данные покойного академика, ты поедешь со мной в деревню?

— А что я ему скажу? — растерянно спросил я.

— Скажешь, что Терновский велел чистить снег у него на даче.

Маруся весело засмеялась, я не выдержал и расхохотался тоже:

— Да, я представляю выражение лица Лысоткина!

— А куда ты денешься? Вот так я эксплуатирую своих аспирантов, — демонстративно развел руками Терновский, стараясь не заржать. — Только вместо своей дачи я приобщу тебя к крестьянскому труду на даче у Алены Петровны. Я уверен, что там снегом занесло обильно, будет, что чистить.

Я рассмеялся и поднял руки:

— Ладно, раз так — сдаюсь!

Мы быстренько собрались. Сгрузили из холодильника обратно в пакеты то, что дали мне тетя Нина и Алена Петровна. На всякий случай я прихватил еще пачку чая, найденную в ящике стола, и мы отправились на дачу. Я совершенно не представлял, что там есть и где мы там все будем ночевать, но очень надеялся, что уж как-нибудь да устроимся. И что странной серой машины хоть там не будет.

Вечерело, тихо падал мягкий снег, нарядная Москва сверкала праздничными огнями, во всех храмах шли торжественные богослужения, мир готовился встретить рождение сына божьего, люди отдыхали и праздновали Святвечер, а мы, как придурки, тащились куда-то на дачу за шахматами. Пусть даже малахитовыми.

Когда мы, поплутав немного, выехали на деревенскую дорогу, навигатор пиликнул и сдох.

— Ну все, связи нет, — мстительно сказал Терновский и недовольно посмотрел на меня.

— Да ладно вам! Здесь МТС нормально ловит, — возразила Маруся, взглянув на свой телефон.

— Зато есть официальная причина, по которой ты электронную версию каталога отправить ему не сможешь, — радостно хихикнул Борька.

— Послушайте, мы же еще не договорились, как именно я ему откажу, чтобы это все выглядело достоверно, — сказал я. — Конечно, я могу на один день в селе задержаться, на два, на три, но рано или поздно вернусь в Москву, и это все придется как-то разрулить.

— Разберемся! — легкомысленно ответил Борька, и мы поехали по направлению к дому Алены Петровны.

На трассе мне показалось, что нас преследует все та же серая машина, но после очередной развилки она исчезла, и я окончательно выкинул ее из головы.

Маруся, которая сидела впереди на пассажирском сиденье, уверенно показывала дорогу, и я искренне удивлялся тому, что ее память сохранила все до мельчайших подробностей. Ведь она же была здесь еще совсем маленькой, когда мы ездили к Алене и Вадиму на дачу.

Зато буквально через каких-то двадцать минут мы добрались до нужного места.

К моему удивлению, дорога в деревне была аккуратно расчищена, причем явно недавно, трактором. И, что интересно, подход к калитке Алены Петровны был расчищен тоже. Но дальше, за калиткой, уже шла монолитная толща снега примерно в метр высотой.

— Блин! — неоптимистично сказал я. — Нам придется туда плыть.

— Ну так что же! Это судьба! Быть тебе ледоколом! — по-отечески махнул рукой в сторону дома Терновский. — Пробивай дорогу, Сусанин.

И он вручил мне маленькую дорожную лопатку, которая валялась у него в багажнике, а сам, подхватив пакеты и сумку, пошел за мной. Маруся топталась сзади.

Кое-как ковыряясь в снегу маленькой лопаткой и проваливаясь почти по пояс, я с трудом доплелся-таки до самой двери. Большой замок заржавел и никак не хотел открываться. Я ковырялся в нем, пока пальцы окончательно не окоченели и не примерзли к железу. Когда я возмутился, Борька отобрал у меня ключ и очень ловко замок открыл.

— Ну, вы, Борис Альбертович, прям матерый взломщик! — не смог не одарить его сомнительным комплиментом я.

Борька сердито рыкнул на меня, но, как говорится, шила в