Звоните Манькову! Том 2 - Денис Деев

— В смысле возвращения? — он непонимающе уставился на бывшего командира. — Мы о чем сейчас, Юрий Иванович?

Генерал зачерпнул маленькой ложечкой красную икру, отправил в рот и безапелляционно заявил:

— Ко мне пойдешь работать. Хватит. Нечего боевому ветерану по ночам пьяную мазуту возить. Не по статусу это, да и не дело вообще.

Степан осторожно поставил рюмку обратно на стол.

— А к вам… кем? — с подозрением в голосе спросил он.

Генерал прожевал, удовлетворенно крякнул и прямо этой же самой чайной ложечкой указал на меня.

— Вот этот ушлый малец сейчас закончит одно свое дело с бумажками, — Зимов кивнул в мою сторону, — и мы на базе ДОСААФ плотно займемся курсами по стрелковой подготовке. Там тебе точно хорошее место найдется, Стёпа.

Степан как-то неуловимо сдулся, его лицо кисло скривилось. В его глазах не читалось ни капли радости от такой щедрой генеральской перспективы. Я его прекрасно понимал: одно дело — возглавить серьезное охранное агентство, решать вопросы с криминалом и коммерсантами, иметь свою команду и реальную власть. И совсем другое — протирать штаны в пыльном тире.

— Инструктором, что ли? — без малейшего энтузиазма, даже с какой-то тоской в голосе протянул Степан.

— Ну, для начала, конечно, инструктором, — благодушно отозвался Зимов, совершенно не замечая кислой мины своего бывшего подчиненного. — Поучишь телохранителей спуск плавно выжимать, чтобы себе ногу с перепугу не прострелили. А там, глядишь, развернемся, штат расширим…

Коньяк, уже вовсю гулявший по венам, придал мне наглости. Глядя на потухшего бывшего опера, я понял: Степана пора срочно спасать. Иначе он сейчас из одного только безграничного уважения к своему бывшему командиру подпишется на эту унылую должность тирового надзирателя и сгниет там от скуки.

— Погодите, Юрий Иванович, — решительно встрял я в беседу ветеранов. — У нас со Степаном на этот счет есть идея получше. Гораздо масштабнее.

Зимов осекся на полуслове с кусочком лимона в руке. Густые генеральские брови грозно сошлись на переносице — он явно не привык, чтобы какой-то сопливый студент перебивал его в тот самый момент, когда он вершит судьбы подчиненных.

— Да? — Зимов смерил меня свинцовым взглядом, от которого хмель сразу отступил. — И какая же у вас, позвольте узнать, идея?

— Бизнес-предложение, Юрий Иванович, — я постарался придать голосу максимум солидности, хотя после нескольких щедрых порций «Арарата» это требовало определенных усилий.

Генерал замер. Медленно откусил кусок лимона и тяжело, с чувством надвигающейся катастрофы, вздохнул.

— Ах, бизнес… Опять у тебя бизнес⁈ — Зимов возвел глаза к закопченному потолку, словно прося у армейских богов терпения. — Знаешь, Маньков, я многое повидал на своем веку. Очень многое. Войну прошел, генеральных секретарей хоронил, перестройку эту проклятую пережил… Но иногда мне становится по-настоящему страшно, когда ты вот с таким невинным комсомольским лицом начинаешь озвучивать свои предложения!

Степан рядом тихо хмыкнул, пряча улыбку в кулак.

Генерал прожевал, крякнул и решительно хлопнул широкой ладонью по столешнице, подводя черту под официальной частью застолья.

— Значит так, стратеги. В кабинетах такие дела не решаются. Атмосфера не та. Предлагаю сменить дислокацию и переместиться в место, где эти самые ваши капиталистические предложения обсуждать будет куда сподручнее. Да и для моей нервной системы безопаснее.

— В ресторан? — с сомнением спросил я.

Вообще-то посидеть за столиком и покушать чего-нибудь вкусненького я любил. Но второй день подряд — явный перебор.

Зимов медленно повернул голову и посмотрел на меня. Долго, внимательно и очень выразительно. Именно так матерый степной орел смотрит на слепого, неоперившегося птенца, который только что пискнул из гнезда какую-то несусветную глупость.

— Ресторан? — генерал презрительно фыркнул. — Мелко плаваешь! Какой еще, к лешему, ресторан? Чтобы нам там всякая шантрапа в рот заглядывала и чужие уши наши разговоры грели? Нет, есть вариант поинтереснее.

Глава 15

Я умирал.

В самом что ни на есть прямом смысле этого слова. Глаза я открыть не мог — их заливало соленым потом и обжигало паром. Дышать было нечем: раскаленный воздух обжигал горло при каждом вдохе, будто я хлебал кипяток вместо кислорода. А Степан… Степан хлестал меня веником так, что на третьем или четвертом ударе я отчетливо почувствовал, как сердце в груди спотыкается, замирает на долю секунды, а потом судорожно, рвано бухает снова, будто одумавшись в последний момент.

— Хорош… — просипел я, но собственный голос показался мне чужим, доносящимся откуда-то издалека, из другой комнаты, из другой жизни.

— Терпи, — донесся добродушный бас Зимова.

Я услышал, как звякнул ковш о край шайки, а следом — короткий, деловитый плеск. Генерал зачерпнул воды и выплеснул ее на раскаленные камни.

Печка отозвалась злым, шипящим взрывом пара. Волна нового жара ударила мне в лицо и грудь почти физически, как удар кулаком — плотная, обжигающая до самых легких. На секунду мне показалось, что кожа сейчас просто начнет плавиться, стекая с костей, как воск со свечи. Я хватанул ртом этот раскаленный воздух и закашлялся, не в силах протолкнуть его дальше в горло.

— Ух, хорошо пошло! — довольно крякнул Зимов, будто наблюдал за особо удавшимся салютом, а не за медленной казнью подчиненного.

Я попытался приподняться с полка, вырваться из этого пыточного ада, но тяжелая ладонь Степана легла мне на лопатки и вдавила обратно в шершавое дерево.

— Куда? Мы только начали, — весело сообщил он и обрушил на мою спину новую серию хлестких, обжигающих ударов.

В ушах нарастал глухой, монотонный гул, будто кто-то включил на полную мощность старый советский телевизор, настроенный на несуществующий канал. Перед закрытыми глазами вместо привычной темноты плыли рваные багровые пятна. Слюна во рту стала вязкой, будто я жевал не воздух, а раскаленный гудрон.

И вот тогда — а я читал, что именно так бывает перед смертью, во всех этих дурацких статьях про клиническую смерть, — передо мной понеслась вся жизнь. Обе разом, вперемешку, без всякого уважения к хронологии.

Мама, склонившаяся над кроваткой Маши. Горящая фотография отца на снегу. Испуганное лицо кооператора с папкой у крыльца райисполкома. Дед, любовно протирающий тряпочкой хромированный клюв «Чайки». Катя, оборачивающаяся ко мне у ресторана с этим своим ошарашенным «Олег⁈». Селидова, прижимающая к груди конверт. Собственная свадьба, размытая, будто снятая на старую пленку. Похороны, чьи-то — то ли моей матери из прошлой жизни,