Звоните Манькову! Том 2 - Денис Деев

Я, почувствовав себя бессмертным олимпийским чемпионом, с разбегу отталкиваюсь от мокрого кафеля и кручу в воздухе совершенно безумное подобие сальто. Мир переворачивается, перед глазами мелькает потолок, затем спасительная синева воды, и я чудом, в каких-то миллиметрах, разминаюсь макушкой с бетонным бортиком. Вхожу в воду с грацией подбитого бомбардировщика, поднимая столб брызг до самого потолка. Выныриваю, радостно отплевываясь, и слышу сверху дружный хохот ветеранов. Зимов вытирает выступившие от смеха слезы, а Степан показывает мне большой палец:

— За артистизм — твердые пять баллов, Маньков! Но за исполнение — двоечка! Еще раз так прыгнешь — я тебя сам пристрелю, чтоб ты не мучился!

Вспышка! Снова дубовый стол в комнате отдыха. Сигаретный дым висит густым коромыслом. Вторая бутылка «Арарата» уже пуста. Зимов и Степан, сдвинув головы и чокаясь, о чем-то горячо спорят. Вспоминают свое боевое прошлое, заснеженные перевалы, духовские засады и какую-то спецоперацию в ущелье. Я сижу рядом, подперев тяжелую, как чугунный шар, голову рукой, и благоговейно киваю, хотя уже половину армейского сленга просто не воспринимаю. Мне просто нереально хорошо в компании этих настоящих мужиков.

Вспышка! Снова тяжелая дубовая дверь парилки. Очередной ковш воды летит на камни. Взрыв обжигающего белого пара бьет прямо в лицо. Новый, хлесткий, обжигающий взмах веника…

И всё. Кто-то невидимый просто щелкнул рубильником в моей голове.

Темнота.

Дальше в памяти зияли огромные черные дыры, сквозь которые пробивались лишь жалкие, бессвязные обрывки реальности.

Я смутно помню, как меня, отчаянно сопротивляющегося, в четыре руки запихивают на заднее сиденье дежурного «уазика». Я намертво цепляюсь за дверцу и заплетающимся языком громко требую продолжения банкета, аргументируя это какими-то статьями из гражданского кодекса.

Затем сквозь густой алкотуман до меня доносится голос Зимова:

— Стёпа, ты хоть знаешь, где этот гуляка живет?

— Подъезд знаю, — глухо отзывается Степан.

— Ну, уже хлеб, — успокаивается генерал. — Если что, пробежимся по этажам, постучим в квартиры. Найдем, в чьи добрые руки это тело пристроить, не на улице же бросать.

Дальше — снова спасительная темнота.

К счастью, возле родного дома в моем отключившемся мозгу сработал безотказный автопилот. Я вывалился из машины в ночную холодрыгу и чудом сфокусировал мутный взгляд на двери своего подъезда.

Я обернулся к тарахтящему «уазику» и размашисто, едва не потеряв равновесие, махнул рукой. Мол, всё отлично!

Из приоткрытого окна высунулась голова Зимова:

— Маньков, ты как? Может, проводить до квартиры?

— Не на-а-адо! — браво гаркнул я. — Всё в полном порядке, товарищ генерал!

Я развернулся, гордо потянул на себя подъездную дверь, сделал шаг внутрь… и тут же поскользнулся. Ноги внезапно превратились в вареные макаронины и отказались держать вес. Спасло меня только то, что я мертвой хваткой вцепился в дверную ручку, буквально повиснув на ней.

Кое-как восстановив вертикальное положение, я снова выглянул на улицу и показал Зимову со Степаном максимально убедительный большой палец. Типа не извольте волноваться, это такой тактический маневр!

Оказавшись один на один с лестницей, я вознес мысленную благодарность инженерам, которые додумались оснащать подъезды перилами. На тот момент для меня это было самое гениальное изобретение человечества! Нижние конечности барахлили, отказываясь сгибаться-разгибаться в нужных местах и предательски разъезжаясь на ступеньках. Зато руки вдруг проявили чудеса обезьяньей ловкости. Намертво вцепившись в деревянные перила, я буквально на одних руках, подтягиваясь, поволок свое обмякшее тело на родной этаж.

Добравшись до заветной двери, я затаил дыхание и долго, сосредоточенно ковырялся ключом в замочной скважине. Открыл дверь тихо-тихо, миллиметр за миллиметром, как заправский домушник.

В квартире было темно. Я прекрасно понимал: если я сейчас в насквозь проспиртованном виде попадусь на глаза матери, а уж тем более младшим сестренкам — это будет фиаско грандиозных масштабов. Весь с трудом выстроенный авторитет старшего брата рухнет за одно мгновение.

Поэтому я тенью, по стеночке проскользнул в свою комнату. Бесшумно прикрыл за собой дверь. С трудом стянул с себя новенький, пропахший коньяком и табачным дымом, бросил его прямо на пол и рухнул на неразобранную постель.

Утро встретило меня чугунной, неподъемной головой и стойким ощущением, будто во рту переночевала рота котиков. Песчаная буря в Сахаре по сравнению с моей жаждой казалась легким морским бризом.

Я кое-как сполз с кровати, натянул спортивки и, шаркая ногами, как поплелся сначала в ванную, а потом и на кухню.

Там уже вовсю кипела утренняя жизнь. Младшие сестренки, звонко щебеча и гремя ложками, доедали свой завтрак и собирали школьные рюкзаки. Мама стояла у плиты спиной ко мне. Когда я, стараясь не делать резких движений, осторожно опустился на табуретку, она даже не повернула головы. Ее спина выражала такое каменное безразличие, что мне сразу стало не по себе.

Ни слова не говоря, она открыла холодильник, достала стеклянную банку с маринованными огурцами и налила в граненый стакан мутноватый рассол. Затем так же молча, с абсолютно непроницаемым лицом, подошла и поставила стакан наполосатую клеенку.

Я вцепился в него обеими дрожащими руками и выпил залпом. Спасительная, кисло-соленая влага прокатилась по пищеводу, слегка отгоняя туман из головы.

— Спасибо, — виновато прохрипел я.

Мама промолчала. Она методично протирала полотенцем чистую тарелку, глядя куда-то в окно.

Наконец, девочки закинули рюкзаки на плечи.

— Мам, мы побежали! Олежка, пока!

— Удачи вам! Учитесь хорошо, — машинально бросил я.

И тут до меня дошло, что я вчера «пробухал ДК». Ну не то чтобы целиком пропил Дом Культуры, но в пьяном кураже я забыл, что с Людой собирались отвезти туда Машу и Даша. Косяк, но поправимый. Придется правда перед Людкой извиниться.

Хлопнула входная дверь, щелкнул замок. Квартира погрузилась в тишину, прерываемую только мерным тиканьем настенных часов. Я попытался незаметно улизнуть обратно к себе в комнату, чтобы отлежаться.

Но тут мама повернулась. Голос ее прозвучал тихо, без крика и истерик, но от этого выдержанного тона мне стало в сто раз страшнее.

— Олег. Задержись.

Я покорно опустился обратно на табуретку, чувствуя себя нашкодившим первоклассником, которого вызвали к директору.

Мама села напротив. Сложила руки на столе. В ее покрасневших глазах не было злости — только глубокая усталость.

— Это уже ни в какие ворота, Олег, — тихо сказала она. — У тебя запой начинается. Ты слишком часто пьешь.

— Мам, ну какой запой⁈ — возмущенно вскинулся я, но тут же поморщился от стрельнувшей в висках боли. — Какой часто? Я же не под забором валяюсь! Это по делу! Я вчера такие переговоры провел,