"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

— Выступление в 03:00, — скомандовал Боггс. — У вас час на сборы. Связь по браслетам, основная частота. Позывной группы тот же — «Феникс». Я возьму на себя координацию внешнего штурма. Как только заряд будет обезврежен — дайте сигнал, и мы начнем атаку.

Голограмма мигнула и окончательно растаяла в воздухе.

Китнисс подошла к Питу почти вплотную. Он кожей чувствовал исходящее от нее тепло сквозь слои униформы.

— Как? — прошептала она. — Как тебе это удается?

Она не стала уточнять, что именно имеет в виду. В этом не было нужды. Пит заглянул в ее серые глаза — измученные, но по-прежнему пылающие тем самым огнем, который он полюбил с их первой встречи.

— Плоть помнит, как бороться за жизнь, — ответил он. — Даже когда разум опускает руки.

Это не было исчерпывающим объяснением, но другого у него не нашлось. Китнисс лишь коротко кивнула. Она приняла этот ответ так же, как принимала всё остальное: его странности, его новую природу и способности, происхождение которых он и сам не осознавал до конца.

Джоанна наблюдала за ними из тени угла, не проронив ни слова. Её пальцы методично поглаживали рукоять топора — нервный жест, ставший привычкой еще в Тринадцатом дистрикте.

Пит, Китнисс, Джоанна, Лин, и Гейл. Против неприступной цитадели Сноу, против легионов охраны и против призрака «Судного дня».

Он был готов к финалу.

***

Подворотня тонула в густой, вязкой темноте. Воздух был пропитан запахом гнилого мусора и едкой химии — то ли разлитого топлива, то ли растворителя. Где-то неподалеку мерно, с пугающей точностью часового механизма, капала вода, отсчитывая последние секунды затишья.

Китнисс уже в третий раз проверяла колчан. Три бронебойные стрелы — их наконечники тускло мерцали, ловя отсветы далеких пожаров. Еще двенадцать обычных. Взрывных не осталось вовсе: последнюю она выпустила там, на площади, поддерживая штурм дезориентированных укреплений миротворцев. Этого должно было хватить. Обязано было хватить.

Она подняла взгляд.

Пит замер у кирпичной стены, проверяя обоймы. На нем снова был черный костюм — Бити прислал замену вчера вечером вместе с лаконичной запиской: «Береги этот. Последний». Тот же безупречный крой, та же строгая элегантность, скрывающая графеновую сетку и кевларовую подкладку. «Похоронный шик», как едко окрестила этот стиль Джоанна.

Он двигался с пугающей легкостью. Никаких следов недавней боли, никакой скованности в суставах.

Китнисс помнила его всего сорок восемь часов назад: три багровых раны, операционный стол, залитый холодным светом ламп, и его лицо, белое, как мел. Она сжимала его ладонь, пока Аврелия стягивала швы на боку, и чувствовала, как мелко дрожат его пальцы — единственная слабость, которую он позволил себе в ту минуту.

Теперь же казалось, будто ничего не было. Словно двое суток чудесным образом заменили месяцы реабилитации, необходимые любому смертному. Это зрелище одновременно пугало и вызывало невольный трепет.

— Ты готов? — негромко спросила она.

Пит не обернулся. Он вогнал обойму в рукоять, и уверенный щелчок затвора эхом отозвался в тишине переулка.

— Нет.

Этот честный ответ был ей дороже любых заверений. Он никогда не лгал ей, даже когда истина ранила.

— Но это не имеет значения, — добавил он, помолчав.

— Расскажи, что там было... во дворце?

Только тогда он повернулся. В ночном полумраке его глаза казались абсолютно черными, лишенными привычной синевы — две глубокие пропасти.

— Комнаты, которые я видел лишь изнутри, — произнес он после долгой, тяжелой паузы. — С той стороны решеток. Коридоры, по которым меня тащили. Двери, за которыми я кричал.

Китнисс сделала шаг к нему и накрыла своей ладонью его руку — ту, что крепко сжимала оружие.

— Это знание поможет тебе?

— Поможет понять, куда не стоит заглядывать.

Он улыбнулся лишь краем губ — мимолетное, безрадостное движение. Это было простое признание того, что даже самое страшное прошлое можно превратить в оружие.

Гейл проверял снаряжение поодаль, в стороне от остальных. Винтовка, пистолет, три гранаты на поясе — всё в идеальном порядке. В рюкзаке покоилась взрывчатка — на случай, если пульт «Судного дня» придется не деактивировать, а разнести в щепки вместе с половиной подвальных уровней.

Он не поднимал глаз на Китнисс. Она отвечала ему тем же молчаливым безразличием.

Когда-то подобная холодность показалась бы ей невыносимой. Было время, когда она мучительно металась между ними двумя: между мальчиком из Шлака и мальчиком с хлебом. Между тем, кто делил с ней голод, и тем, кто спас её от него. Теперь же на месте прежней боли зияла пустота.

Гейл сделал свой выбор — он выбрал войну. Он предпочел ненависть, которая выжигала душу дотла, не оставляя места ни для чего иного.

Китнисс выбрала иной путь.

Она не винила его и не питала к нему злобы. Она просто отпустила его — так отпускают то, что более тебе не принадлежит. Теперь они были лишь бойцами. Товарищами по оружию. Людьми, способными прикрыть друг другу спину в огне сражения. И ничем больше.

Джоанна подошла к Питу. Она нарушила все невидимые границы, приблизившись гораздо ближе, чем того требовали приличия или теснота переулка.

— Эй, кексик, — позвала она.

Он поднял на неё взгляд.

— Да?

— Если нам суждено остаться там навечно… — Она не стала договаривать. Вместо лишних слов она резко вцепилась в его воротник. Сильным, властным рывком она притянула его к себе.

И поцеловала.

Это было стремительно и жестко — поцелуй, полный того жадного голода, который она больше не считала нужным скрывать ни от него, ни от себя, ни от Китнисс, стоявшей в нескольких шагах.

Её губы, горячие и требовательные, пахли крепким кофе и чем-то металлическим — привкусом адреналина, страха и предвкушения схватки. Она целовала его так же, как делала всё остальное в этой жизни: без полумер, без оглядки на последствия, не оставляя себе пути для отступления.

Когда она наконец отстранилась, Пит посмотрел на неё — без тени удивления или замешательства. В его взгляде читалось спокойное, глубокое принятие.

— На удачу, — хрипло, но твердо произнесла Джоанна.

Китнисс наблюдала за этой сценой, не пытаясь вмешаться. Она не отвернулась и, к собственному удивлению, не ощутила того, что диктовали приличия: ни вспышки ревности, ни горечи предательства.

В её душе жило лишь чистое, кристальное понимание.

Джоанна любила его. Её любовь была такой же, как она сама: резкой, яростной,