Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— А горючее?

— Тоже. Баки пусты почти.

— Ничего, скоро все нужное привезут… Ты мне вот что скажи, Миша, — продолжал я. — Нам с тобой еще на Халхин-Голе приходилось под пулями бывать. Так что скажи мне честно, как солдат солдату, расколем этот варшавский орешек? Не из-за служебного рвения скажи, а по совести.

Воротников посмотрел на меня внимательно. Не каждый день командующие фронтом задают такие вопросы майорам. Вроде как не почину командиру танкового батальона высказываться по стратегическим моментам. Однако и не ответить нельзя.

— Расколем, Георгий Константинович, — сказал он. — Если дадите время подготовиться и не погоните пехоту в лоб на пулеметы. Немцы будут драться, но мы их перемелем.

— Времени у нас немного, Миша, — сказал я. — Слыхал, наверное, что американцы объявили войну Германии. Толку от них на фронте ждать не приходится, но они все же хотят успеть к разделу Европы. Понимаешь?

— Понимаю, Георгий Константинович, — кивнул Воротников. — Значит, будем штурмовать.

— Только — не в лоб, а по умному, — отрезал я. — Отдыхай, комбат, чинись, готовься к броску на Варшаву.

— Есть, готовиться к броску на Варшаву, товарищ командующий!

Я откозырял в ответ и вышел из школы. На крыльце меня встретил Грибник. Он наблюдал за грузовиками и бензовозами, что подходили со стороны переправы. Это подтягивались тыловые части, подвозили горючку, боеприпасы, полевые кухни.

— Товарищ командующий, — прервал мои мысли майор государственной безопасности. — Радиограмма получена из штаба Северо-Западного фронта. Попов докладывает, что вверенные ему войска взяли Либаву. Немцы эвакуируются морем, но флот перехватил транспорты. Потери противника к настоящему моменту до пяти тысяч человек.

— Хорошо, — сказал я. — Маркиан Михайлович отличный командующий. Ленинград отстоял, теперь вот Прибалтику освобождает.

И все же я думал сейчас о польской столице. В той версии истории, к которую я знал, немцы называли Варшаву «неприступной крепостью». Ее освобождение стоило жизни сотням тысяч красноармейцев. Сейчас дело обстояло несколько иначе, но враг не стал слабее.

— Поехали дальше, — сказал я. — Хочу осмотреть местность, где войска будут выходить к Праге.

— Не поздновато ли, товарищ командующий? — осторожно спросил Грибник. — Уже темнеет.

— Успеем.

Мы сели в машину. Сержант вырулил на разбитое шоссе, ведущее на запад. За Демблином начиналась пустая, ничейная земля. Кое-где виднелись крыши хуторов, стояли горелые немецкие машины, на погостах торчали покосившиеся кресты.

— Остановите! — приказал я.

Сержант затормозил. Охрана ощетинилась автоматами. Я вышел из машины, подошел к обочине. В канаве лежал убитый немецкий солдат. Молодой, белобрысый, с открытыми глазами. Рядом валялась фотография — женщина с двумя детьми.

— Осторожно, Георгий Константинович, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Труп могли заминировать.

Я поднял снимок, посмотрел на него. Миловидная блондинка улыбалась во все рот, а двое крепышей держали ее за руки и глядели на фотографа сердито. Не дождетесь вы папку, киндеры. Скажите спасибо дядюшке Адольфу. Положил фото обратно.

— Поедемте, товарищ командующий?

Берлин. 6 октября 1941 года.

— Я хотел доложить, рейхсфюрер, что, по данным моих источников, Абвер уже несколько месяцев ведет собственную игру с русскими, — начальник IV управления РСХА говорил вполголоса, словно каждое слово взвешивал на аптекарских весах. — Есть основания полагать, что они передали советскому командованию оперативные карты и планы дислокации наших частей под Варшавой и Лугой.

Гиммлер остановил на нем тяжелый взгляд.

— Это серьезное обвинение, Вальтер. У вас есть доказательства?

— Не прямые, рейхсфюрер, — Шелленберг чуть склонил голову. — Однако перехваченные радиограммы, анализ передвижений русских войск, а главное — осведомители из штаба группы армий «Центр» указывают на то, что противник обладал информацией, которую мог получить только от высших начальников нашей военной разведки, если не от того, кто стоит во главе ее.

Рейхсфюрер задумался. Прошелся по кабинету. Остановился у сейфа, вмонтированного в стену, но открывать его не стал, хотя там у него тоже кое-что было, и не только на главу Абвера, но и на этого выслуживающегося молодчика.

— Значит, вы предлагаете ударить по Канарису? — без обиняков спросил он. — Свалить его, используя ситуацию с Мюллером?

— Я предлагаю, рейхсфюрер, иметь в рукаве козырь на тот случай, если адмирал перестанет быть полезным, — осторожно ответил оберщтурмбаннфюрер. — Симпатии фюрера могут измениться. Сегодня он благоволит Канарису, а завтра может…

— Завтра может приказать повесить его вместе с Мюллером, — закончил Гиммлер. — Вы это хотите сказать?

Шелленберг промолчал, но молчание его было красноречивее любых слов. Рейхсфюрер вернулся к столу, сел. Достал из ящика папку, положил перед собой, но открывать не стал. Пусть собеседник немного понервничает.

— Вот что, Вальтер, — сказал он. — Группенфюрер Мюллер для нас — ценная фигура. Он знает слишком много обо всех нас. Поэтому его нельзя бросать на произвол судьбы, но и вытаскивать его сейчас — значит портить отношения с фюрером. Гитлер поверил Канарису. Гитлер думает, что Мюллер — предатель. Переубеждать его — себе дороже.

— Я жду ваших приказаний, рейхсфюрер, — произнес начальник IV управления РСХА.

— И мое приказание будет такое. Ждать, — ответил Гиммлер. — Мюллер не дурак. Он будет молчать. А Канарис, если у него нет настоящих улик, кроме этого письма и упоминания некой «Эммы», зайдет в тупик. Тогда можно будет высказать фюреру осторожное сомнение. Так сказать, заронить семя. А вы, Вальтер, собирайте, тем временем, досье на адмирала. Не спешите. Кропотливо. Каждая бумажка, каждое показание, каждый слух. Когда придет час нанесем удар.

— Слушаюсь, рейхсфюрер, — Шелленберг встал, щелкнул каблуками, развернулся и направился к двери, но на пороге снова обернулся. — Могу я задать один вопрос?

— Задавайте.

— Что обозначает слово «Эмма», рейхсфюрер? — это имя?.. Место?.. Пароль?

Глава СС усмехнулся.

— Если бы я знал, Вальтер, — ответил он. — Мюллер не посвящал меня в свои тайные игры. А Канарис, назвав это слово в присутствии фюрера, сделал мне подарок. Теперь у меня есть повод копнуть глубже. И вы, Вальтер, поможете мне в этом. Найдите, что скрывается за этой «Эммой».

— Я найду, рейхсфюрер! Хайль Гитлер!

Шелленберг вышел. Гиммлер остался один. Он встал, подошел к карте Третьего Рейха, висевшую на стене, и провел пальцем по линии фронта, которая неумолимо смещалась на запад. Неужели в этом виноват Канарис?

— Вы играете