Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Я пришпорил коня и двинулся вниз, к раскинувшемуся под стенами города лагерю. Войско последовало следом, нарочито медленно, демонстрируя сидящим в осаде шведам подошедшее к их врагам подкрепление.

— А Мизинец даром времени не терял, — Тараско чуть наклонился в седле, поправляя саблю на левом боку. — Стенам изрядно, пока меня не было, досталось.

— А толку? — я сердито сжал уздечку, и конь, почувствовав напряжение, коротко заржал. — Этак он всю зиму по этим стенам лупить будет, а мне полки в другом месте нужны. Сам же слышал, что Густав Адольф с Гданьска осаду снял. А мне его и встретить не с кем. Ладно. Вон Дмитрий Михайлович нас со своими генералами встречает. Вместе будем думать, как поскорее эту осаду завершить.

— Государь!

Я спрыгнул с коня, передав поводья подскочившему стремянному, потянулся, чувствуя, как ноги гудят от долгой езды, обнял подошедшего фельдмаршала.

— Здрав будь, Дмитрий Михайлович, — поприветствовал я князя под грохот рявкнувшей пушки. — Я смотрю, у тебя тут не скучно.

— Денно и нощно по городу ядра метаем, — сразу как-то сник воевода. — Не сдаются шведы. Крепко бьются, вражьи дети. Уже и на приступы не единожды ходили.

— А Литвинов что? — спросил я, обнимая подошедших вслед за фельдмаршалом генералов.

— Адмирал поначалу тоже из пушек палил, — с готовностью сообщил мне Семён Пудовка, — но теперь на случай появления вражеских кораблей ядра бережёт. Но блокаду с моря держит исправно. Не одной лодочке проскочить не даёт.

— Значит, три месяца никакого подвоза провианта в Ревель не было, — сделал вывод я. — Ещё не голод, но движемся в правильном направлении. Ладно, Дмитрий Михайлович. Веди к себе в шатёр. Наверняка же стол накрыл. Посидим, выпьем с дороги, что дальше делать обсудим и пошли парламентёра в город. Кто там обороной Ревеля ведает? Педер Густафссон Банер?

— Всё так, государь, — кивнул Пожарский. — Только переговоры с ним вести бесполезно. Упрямый, что твой вол.

— Я всё же попробую, — втянул я полной грудью влажный, морской воздух, что принёс с залива лёгкий ветерок. — Пусть генерал-губернатору передадут, что сам русский царь под стены Ревеля приехал и на пир его зовёт. И слово моё царское шведу передать, — жёстко присовокупил я. — Что ничего худого я против него не замышляю и Господом клянусь, что он обратно в Ревель без ущерба для себя и своей чести вернётся.

— Как повелишь, Фёдор Борисович, — Пожарский тут же отошёл, собираясь, отдав распоряжение, заодно проинструктировать посланца.

— Думаешь, придёт швед, государь? — проводил его взглядом Тараско.

— А чего ему не прийти? — зевнул, показав крепкие зубы, Никифор. — Оголодал там небось, за время осады. А тут на пир сам царь зовёт. И пожрать вдосталь можно, и честь великая.

— Тебе бы только пожрать, — засмеялся Гаврила Мизинец, в свою очередь обнимая главу государевой охраны, с которым был дружен. — А швед нипочём не придёт. Очень уж важный! С Дмитрием Михайловичем лишь через своих офицеров переговоры вёл.

Банер приехал ближе к вечеру, когда веселье, царившее в шатре, было в самом разгаре. Я встал из-за стола, нарочито удивившись «неожиданному гостю», приветливо кивнул коренастому тридцатилетнему мужчине в синем камзоле.

— Господин губернатор, я рад, что вы приняли моё приглашение.

— Не откликнуться на зов августейшей особы, было бы слишком невежливо, ваше величество, — швед склонил голову, ровно настолько, чтобы не выйти за рамки приличий. — Как губернатор Эстляндии, не скажу, что рад вас приветствовать на шведской земле, но тешу себя надеждой, что в личной встрече мы решим это недоразумение.

Я аж икнул, вылупив глаза от изумления. Вот это завернул! Так изящно на три буквы меня ещё никто не посылал. И главное, стоит передо мной весь из себя такой важный: золотая цепь с королевским вензелем на груди, на поясе шпага в чёрных ножнах с серебряным эфесом, до блеска начищенные сапоги с изящными шпорами. Хорошо хоть шляпу с головы снял, но и ту, не отдав слуге, в руках держит.

Ну, ладно. Правильно говорят, что встречают по одёжке, а провожают по чём придётся. Тронуть, не трону — слово дал, но настроение подпортить я тебе постараюсь!

— Обязательно решим, господин Пе́дер, — со вкусом произнёс я имя шведа, случайно перепутав одну букву. — Для того и звал. А пока прощу к столу. Отведай, чем Бог послал. Я тут с генералами праздную.

— Позвольте полюбопытствовать что? — швед сел за стол словно на кол; спина неестественно прямая, подбородок выставлен вперёд. — Уж точно не взятие Ревеля.

Нет, всё-таки зря я слово дал. Но кто же знал, что Банер этаким хамлом окажется? Он что, бессмертный? Нет, понятно, что сегодня его никто не тронет. Я своё слово не на помойке нашёл. Но ведь Ревель рано или поздно падёт. И скорее рано, чем поздно. И так уже восточная стена собою решето напоминать начала. Так что же он о последствиях не думает?

— Бог даст, скоро возьмём, — жёстко припечатал Гаврила Мизинец, недобро смотря на шведа. — А празднуем мы возведение королевича Ивана герцогом Задвинским и принесение им царю-батюшке вассальной присяги.

— И взятие Риги Якимом Подопригорой, — при виде того, как сморщился губернатор, радостно оскалился Семён Пудовка. — Всего с тысячью ратников наскоком город взял!

Я удовлетворённо кивнул, не сводя взгляда со шведа. Вот теперь в яблочко попали. Вот как болезного перекорёжило. Весь лоск вместе с высокомерием и холодным презрением куда-то пропал. Ничего. То ли ещё будет. Я бы хотел на его рожу взглянуть, когда мы над замком Тоомпеа русский флаг поднимать начнём.

— Так что, господин Банер, — не стал я больше изгаляться над именем шведа. — Выпьешь с нами?

— Благодарствую, ваше величество, — на щеках губернатора явственно заходили желваки, — но я перед визитом сюда плотно пообедал. Лучше перейдём к делу.

— К делу, так к делу, — тяжело вздохнул я. Вот не получается у меня химии со шведом. Правильно Мизинец сказал — слишком упёртый. — Тогда слушай мои слова господин генерал-губернатор. Внимательно слушай. Сегодня у нас мир. Ни одно ядро в сторону города до завтрашнего рассвета в город не прилетит. Но завтра, если к рассвету Ревель не сдастся, я начну штурм.

— Ещё один? — Банер уже окончательно пришёл в себя после известия о падении Риги, вернув себе холодный, отдающий лёгким налётом ироничности тон. — Отобьём и этот. Не в первый раз.

— Не отобьёшь, — сузил я глаза. — Вместе с войском, что со мной пришло, я четырнадцать тысяч ратников наберу. А у тебя в гарнизоне и тысячи воинов не наберётся. И стены дырявые. Вон