Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Гаврила, — кивнул я в сторону Мизинца, — то дерьмо, которым вы бреши залепили, из пушек повыбивает и я разом все силы на стены брошу. Не перебивай! — рявкнул я на открывшего было рот шведа. — Но не это главное. Главное, что, если ты к утру город не сдашь, я весь твой гарнизон вырезать прикажу. Никому пощады не будет. А город своим ратникам на три дня на полное разграбление отдам.

— Но это же варварство! — побагровел Педер Банер.

— Так мы и есть варвары, — развёл я сокрушённо руками. — Что с нас взять?

— И какие условия капитуляции ты хочешь мне предложить? — судя по тому, губернатор моей угрозы ничуть не испугался.

— Свободный выход из города с оружием и знамёнами, — забарабанил я пальцами по столешнице. — И обещаю не чинить препятствий по дороге до города, который ты мне назовёшь. Даже припасов вм дорогу дам. Только в Везенберг идти не советую. Там крепкой осады нет, но все окрестности Ефим со своими головорезами крепко патрулирует. Только голодных ртов добавите.

— Тогда куда же мне податься, ваше величество?

И вновь сквозь нарочито вежливый тон, проскальзывает налёт холодной иронии. Нет, не договоримся! Но как же не хочется завтра своих людей на крепостные стены кидать. Даже если и возьмём город, кровью изрядно умоемся.

— А ты к Пернову иди, господин генера-губернатор, — смачно захрустел огурцом Тараско. — Ваш генерал Делагарди, когда мы его войско погромили, в ту сторону утёк.

— Только условие, господин Банер, — уже ни на что не надеясь, всё же продолжил я. — Ты теперь по моим землям пойдёшь. Если будут твои люди по дороге деревеньки разорять и жечь, нашему договору конец.

— Не будут, — покачал головой швед. — Моим воинам и здесь дело найдётся.

— Найдётся, коли так, — согласился я. — Я своё слово сказал, а ты его услышал. А теперь ступай отседова, раз хлеб со мной преломить не хочешь. Такой гость мне самому не в радость. И думай крепко. До утра время есть. Тебе судьбу города решать.

Я вышел из лагеря, когда над морем только начинал разгораться рассвет. Небо на Востоке было бледным, как перламутр, и на его фоне чёрные силуэты кораблей в гавани почти сливались с горизонтом. Утренний ветер — солёный, холодный, ударил в лицо, и я на миг зажмурился, чувствуя, как ветер шевелит волосы, выбившиеся из-под шапки.

Я спустился по тропе, извивающейся между поросшими мхом валунами, и вышел на узкую полосу песка. Постоял немного, вглядываясь в сторону Ревеля. Город просыпался, ещё не зная об ожидавшей его судьбе. Над его стенами мерцали огни факелов, слышалась брань сержанта, распекавшего нерадивого ратника, бряцало оружие.

— Они не сдадутся.

Я оглянулся на замершего рядом Никифора, прищурился, стараясь разглядеть чернеющее в сумерках лицо.

— Знаю, что не сдадутся. Педер Густафссон Банер, на редкость упрямая скотина.

— И ты отдашь город на разграбление, государь?

— С ума сошёл⁈ — я раздражённо пнул сапогом песок. — Сегодня Ревель станет моим. Кто же свой город разоряет? Да и шведов, кто вовремя сдастся, в плен возьмём. Только Швеции они больше не увидят, раз их военачальник от них отказался. Мне ещё Сибирь заселять.

— В Сибирь сколько людишек не посылай, всё мало, — хмыкнул Никифор, подходя. — Словно камень в реку. Сколько не кинь, всё мало.

— Не скажи, — хмыкнул я в ответ. — Умеючи кидая и реку перегородить можно. Ладно пошли. Нас Пи… пфу ты! Педер в гости заждался. Вот уж кто от меня пощады не дождётся! На городских воротах повешу, не посмотрю, что губернатор.

* * *

Султан Мехмед шёл по мраморным коридорам дворца Топкапы, и его шаги гулко отдавались в тишине. Стражники у дверей гарема расступились, опуская глаза, и султан вошёл в покои своей матери.

Гарем Кёсем-султан был устроен с восточной роскошью, но без излишней вычурности. Пол был устлан мягкими персидскими коврами с геометрическими узорами, стены выложены изразцами цвета бирюзы и индиго. Воздух был прохладным — фонтан в центре комнаты тихо журчал, и его мелодичный звук смешивался с запахом ладана и свежих фруктов. Узкие окна, затянутые резными решётками из сандалового дерева, пропускали мягкий свет, который падал на подушки, разбросанные по полу.

У входа, на низких табуретах, сидели две служанки, молодые черкешенки с длинными тёмными косами, одетые в шёлковые шаровары и короткие куртки, расшитые золотой нитью. Они держали на подносах кувшин с шербетом и серебряные чаши. Увидев султана, девушки упали на колени и коснувшись лбами пола.

— Встаньте, — коротко бросил Мехмед, не глядя на них.

Он прошёл в центр комнаты, где на низком диване, обложенном парчовыми подушками, сидела Кёсем-султан.

— Ты звала меня, матушка? — Мехмед поцеловал её руку, затем приложил ко лбу.

— Ты стал реже навещать меня, мой лев, — ласково улыбнулась валиде-султан (титул матери султана), жестом пригласив сесть напротив. — Выпьешь шербета?

Не дожидаясь ответа, она сделала жест рукой, и служанка с поклоном поднесла наполненную чашу.

Юноша выпил прохладный, с лёгкой кислинкой напиток, опёрся локтем о валик дивана и пристально посмотрел на мать

Кёсем-султан было тридцать четыре года, но она выглядела значительно моложе — тонкое лицо с высокими скулами, большие миндалевидные глаза, густые чёрные брови, подведённые сурьмой. Её волосы были убраны под высокую шапочку, расшитую жемчугом. На ней было платье из тёмно-фиолетового шёлка, плотно облегающее стройную фигуру, и длинная золотая цепь на шее с крупным бриллиантом, подаренным северным царём Москова.

— Ты же знаешь, султаним, каждый визит сюда — счастье для меня. Но править такой огромной страной нелегко. Визири, улемы, паши. В дело каждого нужно вникать.

— Нельзя объять необъятное, сын мой, — слегка улыбнулась Кёсем. — Ты ещё юн, потому и стремишься всё сделать сам. Все эти визири и паши здесь для того, чтобы снять часть непосильной ноши с твоих плеч.

— И главный из них, Каюз Мехмед-паша?

— На то он и великий визирь, — пожала плечами валиде-султан. — Мехмед-паша опытен и мудр. И главное он предан тебе, мой повелитель.

— Скорее он предан тебе!

Султан, вскочив с дивана, быстро подошёл к фонтану, замер, на мгновение, затем, присев, коснулся рукой воды. Кёсем вздохнув, взяла кальянную трубку, сделала медленный, глубокий вдох, и сладкий дым, смешанный с яблочным табаком, вырвался из её губ тонкой струйкой. Мехмед был слишком юн и горяч, чтобы править самостоятельно. Слава Аллаху, для этого есть она.

— Он предан нашей семье, так как женат на твоей сестре. И он помог тебе в своё время, Мехмед.

— Он стал противиться великому походу на Запад!

— Вот как, — лёгкая усмешка тронула губы женщины. — И что он говорит?

— Он говорит, что