Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

землю всей своей промозглой тяжестью, и казалось, что само время замедлило бег, увязая в грязи и сырости. Дождь не лил, моросил: мелкий, противный. Ветер был сырым, холодным, он не завывал, а жалобно скулил, пробираясь сквозь складки в одежде.

Дороги раскисли. Тележная колея превратилась в месиво из грязи, конского навоза и опавшей листвы. Лужи стояли повсюду — мутные, с маслянистой плёнкой на поверхности. В такую погоду даже птицы молчали, попрятавшись кто куда, и только вороны, чёрные, нахохлившиеся, сидели на покосившихся крестах кладбищенской ограды, хрипло перекликаясь с ветром.

— Чёрт понёс нас в этакую погоду! Сидели бы себе в шатре да вино заморское распивали.

— Я вот патриарху Феодосию расскажу, когда в Москву вернёмся, как ты богохульствовал, Никифор, — хмыкнул я, прекрасно расслышав слова. — И попрошу владыку епитимью на тебя построже наложить. И за сквернословие твоё, и за то, что воле государевой перечить смеешь.

— Да разве я перечу, Фёдор Борисович? — под смех стремянных начал оправдываться Никифор. — Я же так просто, на погоду ворчу.

Я промолчал, довольный, что хоть немного смог взбодрить своих гвардейцев. Всё-таки от самого Вольмара в этакую слякоть который день тащимся. Это хлюпанье грязи под копытами, скрип мокрого дерева, набухшая от влаги одежда — от всего этого уже с души воротило.

Эх, если бы я не спешил на выручку к осаждённому в Рижском замке Якиму…

— Деревня впереди, царь-батюшка, — подъехал, разбрызгивая грязь во все стороны, вестовой. — Господин фельдмаршал, князь Пожарский, приказал передать, что войско возле неё на постой встанет. Вашему величеству избу местного старости для ночлега определили. Там, значит, и господа генералы разместятся.

Изба — это хорошо. В избе сразу от непогоды укрыться можно. Да и войску передохнуть нужно. Завтра к Риге подойдём, а там сразу сражение. Не думаю, что Густав Адольф с этим тянуть станет.

Дом стоял на краю деревни, чуть поодаль от остальных построек, окружённый старыми липами.

Стены были сложены из тёсаного камня, грубо обработанного, покрытого побелкой, которая местами облупилась, обнажая серое нутро. Крыша, высокая и крутая, была покрыта старой, почерневшей от дождей черепицей. Окна, узкие, с толстыми рамами, были затянуты бычьим пузырём, почти прозрачным, но пропускавшим только тусклый свет. Ставни, распахнутые настежь, тихо поскрипывали на ветру.

У входа, на земле, лежал большой валун, обтёсанный временем и дождями, — он служил порогом. Дверь была массивной, из дуба, окованной железными полосами, и на ней, вместо ручки, висело тяжёлое кольцо.

Я вошёл вслед за Никифором и блаженно зажмурился, подставляя лицо тёплому, пахнувшему сушёными травами и дымом воздуху. Хорошо! Сейчас с себя мокрый плащ стянуть, от грязи хоть немного очиститься да пожрать чего-нибудь. И можно считать, что жизнь удалась. А если бы ещё и в баньке попарится! Мечты, мечты.

— Князь где? — кроме Никифора, потянувшегося к моему плащу, внутри обнаружился Ефим, сидевший за большим, сбитым из толстых досок столом.

— Так сам ведаешь, государь, — зачерпнув из пузатого глиняного горшка тыквенной каши, ответил тот, — что Дмитрий Михайлович, пока не убедится, что войско на постой встало и дозоры не проверит, не успокоится. И все генералы, вслед за фельдмаршалом, грязь сапогами месят.

— Один ты, выходит, такой умный. В тепле сидишь.

Я сунулся к большой, белой печке, присев на корточки, вытянул руки в широкому, тянувшему теплом устью. Никифор, присел рядом с Кожиным и, взяв ложку, тоже потянулся к горшку. Вообще, я уже успел приучить своих ближников, что в походных условиях все почти равны и политесы особо соблюдать не нужно. Я всего лишь немного ровнее других.

— Напраслину ты на меня возводишь, Фёдор Борисович, — и бровью не повёл Ефим, продолжая набивать брюхо. — Мои рейтары давно уже на ночлег устроились. Мы первыми в эту деревню зашли, — пояснил он.

Я кивнул, нисколько не сомневаясь в сказанном и, заставив себя отлепится от печки, тоже присел на покрытую овчиной лавку.

— Хозяева где?

— В пристройке заночуют, — громко чавкая, сообщил генерал. — Да ты не сомневайся, царь-батюшка, — хмыкнул он. — Я старику серебряный рубль сунул, так он, даже выйдя за дверь, поди, кланяться не перестал. И на дворе не зима.

— Да уж лучше бы зима, — орудуя ложкой, не согласился с ним Никифор. — Насквозь отсырел, — пожаловался он.

Дверь тяжело скрипнула и в дом ввалился Грамотин. Дьяк привычным жестом смахнул капли влаги с лица, встряхнулся словно мокрый пёс, потянул с плеч подбитую мехом накидку.

— Плохие вести, государь, — заявил он с порога, — шведы Рижский замок беспрерывно штурмуют. Сказывают, уже на стенах бой идёт. Не сегодня, так завтра замок падёт.

Я замер, не донеся ложку с кашей до рта, тяжело вздохнул, осмысливая услышанное. Выходит, совсем у Подопригоры дела плохи. Из последних сил держится. Хотя, наверное, в этом и моя вина есть. Всё-таки с тысячью воинов, к тому же обученных конному бою, а не сражениям на стенах крепости, противостоять всей шведской армии, к тому же поддерживаемой горожанами, было довольно сложно. А всё дефицит полков и огромные расстояния, на которых ведутся боевые действия. Пехота, что пригодилась бы Якиму в Риге, только сейчас из Ревеля сюда подошла.

— Что о потерях известно? Подопригора жив?

— Того не ведаю, государь, — Грамотин протопал к столу, оставляя грязные разводы на выложенном на полу половике. — Гонца из головного дозора возле дома встретил. Тот сообщил только, что в самой крепости бой идёт.

Плохо. Похоже торопится Густав Адольф до подхода русского войска вопрос решить. Вот и бросил в бой все свои силы. Выстоит ли Подопригора до завтра? Не факт. И тогда, в случае поражения в грядущем сражении, шведский король сможет укрыться за стенами города, поставив меня перед перспективой долгой осады. И это в тот момент, когда с юга турецкая армия надвигается!

В тот вечер полковник Домарацкий больше ничего интересного добавить не смог. Знает, мол, только, что османы большим числом идут и Каменец-Подольский уже обложили, и всё. О численности турецкой армии, её составе и тем более планах на военную кампанию, оставалось только гадать. Потому и решил я выждать время, не суетясь и не поря горячку. Всё-таки от Риги до того же Каменец-Подольского с тысячу километров будет. И это по прямой, если целеустремлённо через леса и болота ломиться. Не думаю, что Кёсем-султан, начав эту войну, прямо-таки именно до меня добраться жаждет. Валиде-султан просто увидела возможность; начавшийся распад Речи Посполитой и решила принять участие в её разделе.

Вот и пусть воюют. На пути османских полчищ столько городов и крепостей; умаются брать. Тем более, что теперь, практически наверняка, осознав опасность, всколыхнётся