Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

Я лишь вздохнул. Так-то Никифор прав. И так самолично переться в интенсивно обстреливаемый шведами замок, было не самой лучшей идеей. Мог бы и с Кибицкой горы рекогносцировку провести. А лезть теперь ещё и под пули с ядрами только для того, чтобы на развернувшуюся баталию поглазеть — это уже просто дуростью будет. Помочь, ничем не помогу, а шальную пулю или осколок словить, запросто можно. Не, судьбу своего деда, Малюты Скуратова, я повторить не хочу.

— Да уймитесь вы оба! — рявкнул я на спорщиков — Нашли время лаяться. Успокойся, Никифор. Не полезу я на стены. Спускаемся. В лагерь поскачем.

Лестница в башне была узкая, каменная, вытертая за сотни лет тысячами чужих подошв, и на каждой ступеньке отдавалась гулом — не грохот выстрелов, а тем утробным отзвуком, что идёт через кладку, когда где-то рядом бьёт ядро, и весь камень вокруг тебя вздрагивает, как живое.

Я спускался, придерживаясь рукой за стену, потому что ступеньки местами были засыпаны каменной крошкой, а местами были мокрыми, неведомо от чего: не то от дождя, не то, от чего похуже, потому что здесь же, у бойниц третьего яруса, когда я поднимался наверх, лежали раненые, которых потом унесли.

Внизу, во внутреннем дворе, было людно и одновременно пусто; люди двигались перебежками, вдоль стен, стараясь не задерживаться на открытом месте.

— Осторожно, ваша величество, — кто-то дёрнул за рукав, и я машинально присел, не успев понять зачем, а через миг сверху, с обвалившейся кровли соседнего здания, посыпалась черепица, брызнув осколками по камням.

— Благодарствую, — оглянулся я, разгибаясь.

— Оттуда уже который раз сегодня сыплется, — зачем-то начал оправдываться седой ратник с измазанном в копоти лицом. — Крышу совсем разобрало.

— Я тебя найду, — то ли пригрозил, то ли пообещал наградить Никифор, оттеснив того в сторону. — Чего рты раззявили⁈ — прикрикнул он на застывший стремянных. — В оба гляди!

Два десятка гвардейцев тронулись следом, взяв в полукольцо.

Вокруг суетились люди. Кто-то тащил раненых — их тела, искалеченные и грязные, лежали на носилках, и один из них, с перевязанной головой, метался в бреду, бормоча что-то несвязное. Другой лежал неподвижно, и его лицо, бледное, с закрытыми глазами, было похоже на лицо спящего, который, по-видимому, уже не проснётся.

Слева горело здание, то ли бывший склад, то ли казарма. Сейчас от него оставался лишь остов, серый и обугленный, с выбитыми окнами, из которых вырывались языки пламени и клубы жирного, чёрного дыма.

Справа слышались голоса — злые, срывающиеся, кто-то ругался, кто-то отдавал приказы. Мимо пробежали два прокопчённых, чумазых ратника с деревянными вёдрами, спеша к видневшемуся вдалеке колодцу.

— Я к пушкам, государь, — отделился от свиты Мизинец. — Догляжу; что да как.

— Добре, Гаврила Никитич, — кивнул я генералу. — Пусть ещё день пушкари продержатся. Завтра к вечеру пушки, что Литвинов из-под Ревеля привёз, должны сюда притащить. Установим батареи на том берегу реки да напротив Песочной рандели, вдарим со всех сторон разом, вам полегче станет.

— Продержатся. Шведам, чай, тоже не сладко.

Продержатся. Я в своих воинах не сомневаюсь. Вот только и за стенами города не самые плохие бойцы сидят и сдаваться они не собираются. Похоже мне теперь против Густава Адольфа придётся его же тактику применить, вгрызаясь в землю. И одним месяцем, как шведский король, я тут вряд ли отделаюсь.

Показались ворота. Здесь было почти спокойно — два десятка караульных стояли не пригибаясь, уперев мушкеты прикладами в землю. За ними ещё с полсотни стремянных на лошадях. Ко мне подвели коня. Я тронулся, посматривая в сторону Риги.

Вокруг города, по всему периметру, рыли. Лопаты вгрызались в мокрую землю, и там, где ещё два дня назад было чистое поле, теперь змеились траншеи, ямы, ходы сообщения.

— Что-то шведы стрелять совсем перестали, — удивился Никифор. — Неужто смерились, супостаты, что мы всё равно вокруг их вала окопаемся.

— То снайперов работа, — удовлетворённо кивнул я, слегка покачиваясь в седле. — На то у Михайлова и приказ; бить по пушкарям да офицерам. Вот и стерегутся, аспиды, что урон от их ядер невелик, а замены толковому пушкарю потом не сыскать.

— Да нет, Фёдор Борисович, — не согласился со мной глава государевой охраны. — Не то что-то. Вон и в крепости грохот стихает. Похоже, только наши пушки стреляют, а швед замолк.

И тут забили барабаны. Барабанщики ударили трижды — глухо, раздельно, с паузой между ударами и эта пауза была важнее самого звука. Ритм был не боевой, не дробный, а тягучий, как шаг уставшего человека: удар — тишина, удар и снова тишина, затем опять удар.

— Чего это? — закрутились в сёдлах стремянные, вслушиваясь в странные звуки. — Чудно как-то стучат!

— Так «стучат», — выделил я с иронией второе слово, — когда перемирия просят. Видать мой августейший братец о чём-то побеседовать желает. Никифор, пошли гонца к Мизинцу; остановить огонь. И в лагерь. Там парламентёра встретим. Посмотрим, кого пришлёт король.

Король прислал Делагарди.

В шатёр вошёл одетый в тёмный колет мужчина средних лет, слегка поклонился, махнув зажатой в руке широкополой шляпой.

— Ваше величество.

— Генерал, — кивнул я в ответ, отдавая дань вежливости. — Не скажу, что рад встречи, ведь мы с тобой враги. Но я надеюсь, что послание, с которым направил тебя сюда мой царственный брат, исправит это недоразумение и мы сможет, наконец-то, договорится о мире.

— Густав Адольф убит.

— Что⁈ — Я и сам не заметил, как вскочив с походного кресла, оказался перед шведом. — Как убит⁈ Когда⁈

Шатёр взорвался выкриками генералов, словно встревоженный улей.

— Только что, — в голосе Делагарди слышалась неприкрытая горечь. — Его величество поднялся на стену, желая получше рассмотреть фортификационные работы, что ведутся вокруг города и тут пуля. Она попала королю прямо в лицо. Я говорил ему, — голос генерала сорвался. — Все говорили…

— Все говорили, — прошептал я одними губами.

Сердце неожиданно сжалось от боли, словно погиб кто-то близкий, родной. Густав Адольф был врагом, пожалуй, самым опасным врагом Русского царства. Но вместе с тем — это был по-настоящему достойный враг, противостояние с которым было честью.

Ну, что же, от судьбы не уйдёшь. Шведский король был известен своей храбростью. Он лично, не взирая на риски, принимал участие в многочисленных осадах и сражениях, что выпали на долю его армии. Просто в этой истории вражеская пуля нашла его на двенадцать лет раньше.

— И что теперь?

— Его высочество герцог Сёдерманландский Карл Филипп предлагает заключить перемирие на полгода. Ему необходимо доставить тело брата в Швецию и вступить на шведский престол. Он готов