Двое и «Пуля» - Галина Валентиновна Чередий

И вчера он был, как мне сначала показалось. Ну а как же, горе-беда у меня, ощутил себя опять задыхающимся от дикого гнева беспомощным дерьмом. Не способным хоть что-то исправить, бесконечно опоздавшим защитить, ни хрена не понимающим, как можно компенсировать нанесенный моему цветику ущерб. И на кой хрен я тогда нужен? Причитать “ай-яй-яй, как же так?”, гладить по голове и кулаками в небо потрясать, демонстрируя, что вот бы я их все… Зачем мне быть и дальше рядом, ежечасно осознавая насколько бесполезен?

Протер глаза ладонями и осмотрелся. Каюта моя на “Пуле”.  Та самая, из которой я решительно свалил типа навсегда, как только Лав заснула после своих вывернувших мне все нутро откровений. Откровений, за которые я ее даже в какой-то момент возненавидел, как и себя за то, что их так добивался, давил. Мазохист сраный! А чего ты ожидал, а? Ведь догадывался, замечал. А вышло — ни хрена не догадался, потому что нормальному человеку разве даже на ум такое придет? Родной, сука, отец, вот эту тонкую, хрупкую, нереально глазастую, такую, на которую и дохнуть страшно! А он…

Да любой отец над своим детенышем трястись должен, а не кости ломать, избивая. Не спать, пахать башки не поднимая обязан, чтобы все было. Не жрать-не пить самому, пока твоя кровинка не будет сыта. Отец стеречь, как пес должен неусыпно, особенно дочь, особенно такую. Он в горло за косой сальный взгляд вцепляться обязан. Коршуном нависать, оберегать, прикрывать. Нет у меня детей и не будет, сдался я поломанный кому, но если бы были, то только так. А Ральф — мразь, но для Лав — отец, а значит я тут ничего уже исправить не могу. Никто не может, он только бы и мог, но не сделал, только изгаживал и ломал. Как, КАК, сука, можно было ломать этот сумеречный волшебный цветок?

Что хуже всего? Я, в этом всем самое дерьмовое. Потому что нет во мне отеческих чувств к Лав. Я ее хочу так, что все нутро горит и болит, будто я превратился в кожаный мешок с нервами набитый раскаленными углями. Все слышал, все запомнил, что пережила, но хочу и все тут. Ни хрена не изменилось. И вот зачем я с ней рядом, если исправить, восстановить, отменить прошлое не могу, а еще и глазами жру, давлюсь слюной и слепну от фантазий, как оно может быть.

А Лав еще и обниматься полезла, целовать. Оно и логично. Девочке хоть капля тепла после такого опустошения необходима была, а я не мог. Не мог! Нельзя. Нет во мне тепла, во мне только бешеное огнище! Я не согреть — спалить могу только. Я умер, чтобы не сорваться, не ответить, умер натурально! А потом ушел. Сбежал, как трус последний. Но нажрался и вернулся. Пьяный разум — честный разум. Куда бухого волочет, там и быть нужно. Вот я и опять на “Пуле”.

Сел на койке, кривясь дождался, пока каюта со всем содержимым прекратит свое вращение и осторожно поднялся. Воняю, как свинья. Пить хочу невыносимо. Вышел из каюты, потопал в санузел. Закинул шмот в камеру очистки, встал под душ, смывая с себя вонь прокуренного бара, липкость бухла, которым походу поливался и собственную трусость, заодно и напился, забив на то, в каком состоянии там местные фильтры. Пялился потом на свою красноглазую опухшую харю, начищая зубы и размышляя, как же начну разговор с Лав.  Говорить по душам надо, не ей одной же выворачиваться, решимость есть, а слов — нет.

Наконец выполз из санузла и тут же учуял волшебный оживляющий аромат кофе и какой-то сдобы. У животе тут же заурчало, пить-то я пил, а вот закусывать забыл.

— Привет! — Лав вскочила мне навстречу, только вошел на кухню и улыбнулась, но как-то напряженно и тревожно. — Я заказала доставку, как услышала, что ты проснулся. Хочешь кофе и покушать?

— Че… — я подавился хрипом, прокашлялся. — Чего?

— Ты ведь наверняка голодный. — глядя строго в сторону ответила она. — После выпивки всегда есть хочется.

Ну еще бы она такое не знала, с таким-то папашей. Но хоть убейте меня, я не понимаю, почему она мне не тычет тем, что я усвинячился и приперся, алкашей же терпеть не может. Просто боится?

— Слушай, Лав… — начал я, но она тут же меня перебила и зачастила, почти сливая все слова в одно.

— Киан, ты не подумай, что я тебе навязываться стану! Я вообще не знаю, как вчера вышло это… я не хотела даже… то есть не знаю чего хотела и почему так сделала, но клянусь тебе, больше не повториться, я же знаю, что тебе не нравлюсь и ты мне тоже…честно-честно… я не понимаю почему так сделала…

— Лав, тормозни, а! —взмолился я, схватившись за переносицу, потому что показалось — сейчас мозги разжиженные из ноздрей потекут. — О чем ты тарахтишь?

— Я испугалась, что ты решил, что лезть к тебе стану и поэтому ушел и больше не хочешь помогать.

— Я и ушел. — решил не кривить душой я.

— А? Но ты же…

— Ага, я вернулся.

— Почему? То есть… я очень рада, что вернулся… очень-очень… и ты не обязан объяснять, хорошо что вернулся… Ты же насовсем? В смысле надолго, не просто за вещами? — вот тут она наконец на меня коротко зыркнула, в огромных глазах отразился страх, а меня окатило волной желания, будто и так мне не хватало.

— Лав, все мои вещи прям на мне. А насколько вернулся… Объяснить я как раз все и хочу, потому что дальше нам без этого никак. Вот объясню и узнаем, как я надолго.

— Объясняй. — покорно кивнула цветик, похоже ничего хорошего не ожидая, судя по выражению мордахи.

И правильно, чего же тут хорошего.

— Дай мне сначала кофе хлебнуть и чего-нибудь пожевать, а то сдохну. — попросил я.

Завтракали молча, я смотрел на Лав, так и эдак нанизывая в башке слова нужные, а она упрямо не встречалась со мной взглядом. Кофе кончился, еда съелась. Надо говорить.

— Короче, Лав, я вчера ушел. Потому что подумал в какой-то момент, что не вывожу быть рядом с тобой.

— Что? — вскинулась она. — Почему?

— Потому что ни хрена не могу исправить в твоем прошлом.

— Но ты и не обя…

— Тс-с-с!