Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

Это было сигналом. Я вывалился из салона, посох уже в руке. Энергия из карманного кристалла рванулась наружу широкой слепящей вспышкой. Двое браконьеров, целившихся в Игната, вскрикнули, закрывая лица.

Прохор выскочил с другой стороны. Его арбалет щелкнул, болт просвистел и разрезал провод прожектора на ближайшей машине. Искры брызнули в темноту, свет погас, погрузив половину сцены в хаос теней.

Игнат двигался между ними, как призрак. Короткие, резкие удары ладонями по горлу, по рукам, выбивающие оружие. Ни одного лишнего движения. Ни одного крика. Только глухие хлопки, стоны и звон падающего металла.

Через сорок пять секунд все было кончено. Браконьеры лежали на земле, кто без сознания, кто просто не решаясь пошевелиться. Михалыч, отдышавшись, сидел, прислонившись к колесу, глядя на Игната с животным страхом.

Игнат подошел к нему, наклонился.

— Запомни. Эту команду и эту машину твои глаза больше не видят. Понял?

Михалыч быстро закивал.

Игнат выпрямился, посмотрел на меня.

— Садимся. Едем.

Мы молча погрузились в экипаж. Двигатель зарычал. Мы объехали брошенные машины и выехали на свободную дорогу. В салоне пахло адреналином и немножечко безумием.

— Настя помогла, — сказал я, глядя на темное окно. — Внесла в реестр только нас двоих. Команда из новичка и слуги — в первую очередь для статистики. Чтобы рейтинг рост быстрее.

Игнат хмыкнул, снова глядя в свою тьму за окном.

— Сработало. Но теперь они знают мое лицо. Знают, что вы под прикрытием. Будьте аккуратнее.

Он сопровождал нас до самого переулка у заднего входа в лабораторию Голованова. Экипаж замер.

— До следующего выезда, — бросил Игнат, не прощаясь. Он вышел и растворился в предрассветном тумане, как будто его и не было.

Мы с Прохором выгрузили мешки. За дверью лаборатории уже слышался мерный гул станков и виднелся синий отблеск плавильных печей. Охота завершена — пора работать.

Воздух в кабинете отца был густым от запаха старой кожи, воска для мебели и тихой, вечной пыли родовой истории. Князь Игорь Загорский стоял у карты города, утыканной цветными флажками. Его профиль, острый и холодный, был обращен к окну.

Я закрыл за собой дверь.

Отец обернулся. Его взгляд, привычно отстраненный, скользнул по моей запыленной дорожной куртке, задержался на царапине на щеке.

— Вернулся. С пустыми руками или с долгами? — Его голос был ровным, без ожидания ответа.

Я подошел к карте, кивнул на один из флажков в промзоне у реки.

— Мне нужно хранилище. Для трофеев. Для работы. Соседи будут задавать вопросы, а ответы привлекут внимание. Ненужное внимание.

Отец медленно опустил руку, которой водил по карте. Его пальцы постучали по точке, куда я смотрел.

— Участок на Каменном переулке. Родовой. Там стоял склад фарфора прадеда. Здание дышит на ладан, крыша просела. Сносить дорого, продавать — стыдно. Головная боль для нашего управляющего.

Он повернулся ко мне, скрестив руки на груди. В его глазах зажглась искра любопытства и скепсиса.

— Ты хочешь эту развалину. Объясни, зачем. Одного желания хранить кости и шкуры мало. Это Петербург, а не тайга.

— Гильдия регистрирует каждую вылазку, — сказал я, удерживая его взгляд. — Налоги, отчеты, внезапные проверки «на сохранность редких ресурсов Империи». Частное хранилище на частной земле усложнит им доступ. Затормозит вопросы. Даст пространство для манёвра.

Отец тяжело вздохнул. Он отошел к столу, взял тяжелую металлическую печать с гербом Загорских, покрутил ее в пальцах.

— Пространство для манёвра. Звучит как подготовка к войне, Алексей.

— Это подготовка к выживанию, — поправил я.

Он замер, глядя на печать. Молчание растянулось, наполняясь гулом города за окном.

— Управляющий будет в ярости, — наконец произнес отец, и в углу его рта дрогнуло подобие улыбки. — Он планировал продать землю под очередной стеклянный улей для банковских клерков. Получит вместо этого твой склад «трофеев».

Он резко ударил печатью по восковой плитке на столе, потом приложил ее к чистому листу бумаги. Оттиск лег четко и тяжело.

— Бери. Участок твой. Оформляй на контору… как там твоя артель? «Железный Волхв»? Пусть числится их активом. Долги семьи он не покроет, но головную боль управляющему обеспечит сполна.

Он протянул мне лист с еще пахнущим воском оттиском. Его пальцы были холодными и твердыми.

— Одно условие. Не позорь имя. Если превратишь это место в притон или наведешь туда ищеек ИСБ — я сам сожгу его дотла. Понял?

Я взял бумагу. Воск под пальцами был еще теплым.

— Он будет тихим. Незаметным. Как эта комната.

Отец кивнул, повернувшись спиной, к карте. Разговор был окончен.

— Тогда иди. И забери свою поклажу с заднего крыльца. Прохор уже полчаса топчется там, будто ждет приказа на штурм.

Я вышел, бережно сложив документ во внутренний карман. Все идет по плану.

Воздух в подвале гудел от концентрации силы. Голованов стоял перед каркасом, с планшетом в руках, его лицо освещалось холодным синим светом экрана.

— Активированный базальт, секция шесть! — его голос, резкий и точный, резал гул.

Прохор бросился к стеллажу, схватил шлифованный черный блок, отливающий маслянистым блеском. Он вкатил его на тележке к основанию.

Я уже ждал с тиглем, где плавилась золотистая пыль — сплав меди и энергии кристаллов-накопителей.

— Сплав, на соединения! — скомандовал Голованов.

Я наклонил тигель. Раскаленная, тяжелая жидкость потекла по желобу, заполняя прорези в базальте, где ждала магическая матрица. Металл зашипел, сцепился с камнем, застывая в причудливых прожилках.

Голованов щурился на планшет, пальцы летали, внося поправки.

— Смещаем фокус. Глаза. Подай обсидиановые сферы, Прохор.

Мы работали целую неделю вот так. Голованов — мозг и дирижер. Мы с Прохором — руки. Подносили, подавали, заливали. Каркас вырастал из пола подвала, тяжелый, угловатый, еще сырой.

В самом начале, неделю назад, ученый отложив чертежи, посмотрел на меня поверх очков.

— Княжич. Нужен образ. Тотемное животное для ядра менгира. Что выберешь? Волка? Медведя? Орла?

Я задумался, провел рукой по наброскам схем.

— Обязательно животное?

— Нет, — Голованов пожал плечами. — Просто образ. Концепт. Под него пересчитаю компоненты, настрою резонанс. Главное — чтобы вы видели его четко.

Я взял угольный стержень, на чистом листе начал рисовать. Память вытащила из глубин картинку: остров, ветер, каменные взгляды в океан. Я выводил массивную голову, тяжелый подбородок, длинные уши, прямой нос, глубокие глазницы. Это было не животное.

Голованов подошел, смотрел через мое плечо. Его бровь поползла вверх.

— Истукан, — произнес он, и в его голосе