Без права на второй заход - Алексей Хренов

Чуть позже уже Кросс стоял в мастерских и слушал, щурясь на солнце, как человек, которому предлагают не то гениальное решение, не то способ окончательно добить порядок.

— Белые цифры на хвосте? — переспросил он. — А если лётчики пересаживаются? Что с позывными?

Лёха пожал плечами:

— Видишь тройку — значит, он третий. Тройка — влево. Пятёрка — у тебя на хвосте джерри. Всё проще некуда. Пересядут — по хвостам позывные и останутся. Но, как правило, мы на одном самолёте летаем.

Кросс покачал головой:

— В большой эскадрилье это не сработает. Там звенья, цвета…

— Так и отлично, — оживился Лёха. — Красным рисуем — красное звено, синим — синее. Цифра сверху — и даже самый умный не перепутает.

Кросс помолчал, оглядел стоянку и вздохнул с тем усталым согласием, которое появляется у людей, переставших бороться с неизбежным.

— Рисуй. Нас мало… и мы, чёрт возьми, экспериментаторы.

И вот теперь навстречу более чем сотне немецких самолётов неслась небольшая, но весьма своеобразная авиационная группа.

Пара «Спитфайров» Кросса и Джеймсона с номерами «GN-O-M» и «GR-O-M» держалась чуть впереди и выше — начальству достались цифры один и два.

Затем шла основная ударная сила — четвёрка «Харрикейнов».

Первые два, пилотируемые флотскими лётчиками, именовались как братья-близнецы — «ST-O-N» и «SL-O-N» — сияя цифрами четыре и пять на хвостах.

Третий самолёт щеголял новой краской с именем «ZN-O-Y» под номером шесть — на нём летел Эрик Браун, недавно пересевший с «Уайлдкэта».

Самому Лёхе, разумеется, досталось лучшее.

Его крупнокалиберный «Харрикейн» нёс на борту «ZL-O-Y» и белую цифру семь.

«Уайлдкэт» с маркером «TR-O-L» и цифрой три лез в небо, отставая от всей воздушной кавалерии. Его, с совершенно невозмутимым видом, пилотировал Хенк Томпсон, пришедший с морских «Скуа». Получив приказ занять высоту и пикировать на бомбардировщики, долбя их огнём четырёх крупнокалиберных пулемётов, он не высказал и тени сомнения, вызвав немое уважение у Лёхи.

Лёхин же разбитый «Кэт» получил надпись на борту — «VR-O-T» и остался болтаться в мастерских.

12 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Радар на острове Уайт засёк немецкую армаду, когда они были ещё километрах в восьмидесяти — девяноста от берега, только покинув побережье Франции.

Через минуту сигнал ушёл в Аксбридж, ещё через минуту там приняли решение — и через три минуты на аэродромах южного побережья Англии завыли сирены.

Лёха спрятал письмо папаши Кольтмана и полез в кабину своего «Харрикейна». Рядом творилась похожая суета.

Погода в тот день выдалась мерзостной даже по меркам английского лета. Небо над Солентом висело серое, мокрое, какое-то оскорбительно равнодушное. Облака шли достаточно низко, метров семьсот — восемьсот, не больше, рваные, с тёмными подпалинами, будто небо кто-то небрежно заштопал грязными нитками. Временами моросил дождь — не ливень, а так, дризл — водяная пыль, липкая и всепроникающая. Ветер дул с юго-запада, сырой и резкий, и, пока Лёха забирался в кабину, он плюнул ему в лицо морской сыростью. «Харрикейн» стоял мокрый, стёкла фонаря запотели изнутри, и он машинально провёл по ним рукавом, хотя это не очень помогло. «Харрикейн» был сделан из железа, дерева и перкаля. А Лёха — из мяса и странного настроения. И он явно проигрывал самолёту на этом ветру.

Двигатели взвыли один за другим. Механики ругались, отдавались команды, но Лёха слышал только, как в наушниках шипит рация. Через три минуты они были в воздухе.

А тем временем «Юнкерсы» и «Мессершмитты» неотвратимо неслись к ним, съедая по пять километров в минуту — как тикают часы, у которых нет ни пауз, ни жалости.

— «Тангмер» в воздухе. Десять минут, — прохрипел далёкий контроллер с секторной станции. — «Спитфайеры» с юга в пути, пятнадцать.

После небольшой паузы Кросс добавил уже своим голосом:

— Внимание, ФИГовая группа. Лидер на связи. Десять минут, господа. Потом нас спасут «миллионеры» из 601-й, Тангмер. Не оплошайте у них на глазах. До этого нам придётся выглядеть авиацией.

— Второй — за мной. Уходим вверх, отсекаем прикрытие. Остальные…

Он на секунду замолчал и посмотрел вперёд, словно пытаясь разглядеть тёмную массу сквозь облака.

— «Харри», заходите в лоб бомбардировщикам. Одна атака — и разворот вдогон. Попробуйте заставить их сбросить бомбы раньше.

— Третий, «Кэт», — работаешь сверху. Пикируешь, уходишь в сторону, набираешь высоту и снова вниз. Не залипай в виражах.

Кросс и Джеймсон на «Спитфайрах» оторвались сразу, круто уходя вверх, едва колёса оторвались от земли. Их зелёно-голубые силуэты быстро таяли в сером небе, превращаясь в точки. Лёха проводил их взглядом и вздохнул. Ему оставалось карабкаться вверх медленно, тяжело, с надрывом, вместе с «Харрикейнами» и замыкающим «Кэтом».

— Везёт же некоторым, — буркнул он в эфир.

— Не завидуй, «Седьмой», — оотозвался в наушниках голос Кросса, хриплый и смеющийся. — Нам — просто возня наверху, вам — настоящая работа.

Лёха не ответил. Он просто потянул ручку ещё чуть на себя, заставляя «Харрикейн» лезть вверх быстрее, чем тому хотелось.

Ещё через несколько минут после болтанки в серой мути они пробили облака и вышли на солнце. Две с половиной, три тысячи метров, три с половиной.

Немцы уже шли им навстречу — не строй, а тёмная, рваная масса в сером небе, вываливающаяся из облаков кусками.

Радар дал им фору. Небольшую. В этот день этого хватило, чтобы встретить немцев в воздухе, а не на земле.

Лёха усмехнулся, глядя на тёмные точки, которые росли на глазах, словно кто-то аккуратно подкручивал их размер в небесной ручке настройки.

«Да, Лёшенька… Опять тебя в этот флот занесло. Лезешь с голой попой на амбразуру, бензин нюхаешь, считаешь точки в небе и рисуешь всякую хрень. А мог бы — как приличные люди — в 601-й, среди миллионеров. Личный камердинер, шампанское после вылета, элитный клуб», — сознание по привычке добавило: «твою мать!»

Он чуть повёл ручкой и прищурился. Точки впереди выросли до размеров приличных мух.

Небо над Ла Маншем к югу от острова Уайт.

После взлёта они взяли левее, заходя на восходящее солнце, и вышли к немецким самолётам с превышением, под углом около сорока пяти градусов к их курсу — солнце било немцам