Без права на второй заход - Алексей Хренов

Облако кончилось так же внезапно, как и началось, словно кто-то отдёрнул занавес. Впереди, ниже и левее, всё ещё аккуратным строем шли «Юнкерсы» — ровные, спокойные, как на параде, если не знать, куда они летят. Нескольких самолётов не хватало.

— Вижу восемьдесят восьмые. Захожу на правого. — коротко выдал в эфир попаданец.

Лёха завалил самолёт в вираж и стал пикировать на строй бомбардировщиков. Стрелки проснулись, и вокруг его самолёта заплясали трассы. Несколько раз что-то шмякнуло в крыло с очень неприятным звуком.

Лёха поймал в прицел круглый капот правого мотора «Юнкерса» и дал очередь. Всё-таки сведение было не на двести метров, с которых он открыл огонь, и пули разбросало вокруг бомбардировщика. Очереди правых пулемётов хорошо прошлись по мотору, и за бомбардировщиком потянулся широкий белый шлейф. Бомбер стал заваливаться вправо.

«Они что, водяного охлаждения?» — с искренним изумлением подумал Лёха, просвистев над строем немцев.

Глава 15

Чистые руки

12 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Вольф зашёл в атаку уверенно, даже с каким-то спокойным удовлетворением — цель перед глазами, остаётся только чуть довести и нажать. Но «Харрикейны» словно почувствовали их, и едва силуэт коснулся нитей прицела, вся четвёрка потянулась влево и нырнула в облака, оставив после себя только серую рваную кромку.

— Второй, за мной, остальные к бомбардировщикам… — коротко бросил Вольф, отдав ручку от себя.

Облака ударили в кабину мокрой ватой, и мир исчез. Они сомкнулись мгновенно, отрезав всё — солнце, горизонт, даже ощущение направления.

Он выскочил из облачности резко, как пробка из бутылки шампанского — свет резанул по глазам, и почти сразу он увидел его.

Одинокий «Харрикейн» ниже, метрах в двухстах, заходил на бомбардировщики, не замечая угрозы.

— Пикируем, — произнёс гауптман, заваливая машину в пике.

«Мессершмитт» привычно опустил нос и нырнул в пикирование, его ведомый, словно привязанный, в точности повторил движение.

Горбатый силуэт начал наплывать в прицел, пальцы легли на гашетку.

Но британец успел первым.

Очередь ударила в «Юнкерс» почти в упор. Мотор бомбардировщика вспух, разорвался, обшивка разлетелась клочьями, и тяжёлая машина, будто обиженно вздрогнув, пошла вниз, выбрасывая белый дым.

— Уроды… — сквозь зубы произнёс Вольф и нажал гашетку.

Снаряды легли точно. Он видел, как они рвут крыло «Харрикейна», проходя как сквозь масло.

Англичанин даже не дёрнулся.

— Бумажный самолёт… — зло выдохнул он, не отрывая взгляда от цели.

Они пронеслись над бомбардировщиками так близко, что казалось — ещё чуть-чуть, и винты заденут тяжёлые машины. Вольф снова поймал британца в прицел и нажал на гашетки… и тут мир взорвался.

Стрелки «Юнкерсов», которых они прикрывали, лупили по ним, не жалея лент. Их окатили таким плотным душем, что на мгновение перед глазами стало темно от трасс.

Его «мессер» вздрогнул, мотор сбился с ритма, британец тут же ускользнул из прицела.

— Проклятье! — в сердцах высказался командир звена истребителей.

Вольф даже не сумел закончить мысль. Температура ползла вверх, стрелка поползла вправо быстро и уверенно. Из-под капота потянулась тонкая белая струя, которую набегающий поток тут же размазал по стеклу мутными разводами.

Радиатор.

Он ещё раз посмотрел вперёд — на «Харрикейн», который уже уходил, растворяясь в общей каше боя, — и без колебаний отвернул в сторону Франции.

Этот бой вышел коротким и неправильным.

Двигатель держался недолго. Сначала он начал хрипеть, как человек, которому не хватает воздуха, потом заскрежетал, и этот звук сразу стал неприятно отражаться на нервах. Через пару минут мотор просто встал, без всякого драматизма, будто его выключили рукой. Винт превратился из размазанного прозрачного круга в декорацию.

Наступившая тишина ударила сильнее любого выстрела.

Под ним уже лежала вода — серо-зелёная, тяжёлая, с короткой, злой волной. Вольф быстро глянул на высотомер, прикинул направление ветра, скорость снижения и, не давая себе времени на лишние мысли, аккуратно повёл машину вниз.

Посадка получилась жёсткой. Самолёт ударился о воду, взбил высокий веер брызг, скользнул, дёрнулся ещё раз и зарылся в набежавшую волну.

Он выбрался из кабины почти автоматически, дёрнул укладку, и через секунду рядом с ним, шипя и раздуваясь, появилась надувная лодка — тот самый резиновый «тазик», над которым они так любили смеяться на земле.

Сейчас было не до смеха.

Он забрался внутрь, мокрый, неуклюжий в лётном комбинезоне, чувствуя, как холод сразу пробирается сквозь одежду, и только тогда позволил себе на мгновение закрыть глаза.

Минут через пятнадцать гордость Люфтваффе превратилась в замёрзшего, скрюченного человека, болтающегося в крохотной лодке, которую без всякого уважения швыряли волны Ла-Манша.

И где-то там, за дымом и облаками, один попаданец на «Харрикейне» продолжал тянуть ручку, вгоняя свой самолёт в очередной вираж, даже не подозревая о произошедшем.

А четвертью часа раньше Лёха свалился в вираж и с разгона пошёл вниз, прямо на строй немецких бомбардировщиков. Немцы проснулись мгновенно — вокруг его машины замелькали трассы, по крылу пару раз неприятно хлестнуло.

Он выровнял самолёт и дал очередь. С расстоянием наш герой промахнулся — пулемёты были сведены значительно дальше, и пули легли широко, накрывая весь самолёт немца. Часть огненного привета всё же зацепила правый мотор «Юнкерса». Из двигателя сразу потянулся густой белый след, бомбардировщик повело вправо.

Над его самолётом просвистела очередь. Он кинул взгляд в зеркало — сзади висел «мессер», водя жёлтым коком винта, секунда — и его пушки и пулемёты отработали коротко и жёстко.

Бам-бам-бам — глухо отозвалось правое крыло.

На секунду Лёха аж закусил парашют сидалищем, стиснув его так, будто тот мог защитить от удара, взрыва или огня.

И ничего не произошло.

Очередь прошла сквозь перкаль, оставив в обшивке аккуратные дыры. Набегающий поток тут же растрепал края, но самолёт, казалось, даже не заметил. Он только стал немного «шумнее».

Стрелки бомбардировщиков заходились длинными очередями.

Небо вдруг сжалось, и Лёха вывалился прямо в гущу крутящихся самолётов. Воздух оказался разрезан дымными полосами и прошит трассами, машины мелькали со всех сторон, пересекались, исчезали и возникали снова, будто всё пространство разом потеряло ширь.

В эфире стоял сплошной гул — треск, свист, обрывки команд, ругань, крики, в которых уже не разобрать ни слов, ни смысла.

Чужие «Харрикейны» крутили виражи с «мессерами», сцепившись в плотные, злые дуги. Стреляли в упор, расходились, снова сходились — уже не