Хиван — амбассадор - Василий Васильевич Горобейко

внес свою лепту Жером, — так это то, что ты до сих пор жив! Ты не думал, что это твоя Марийка, скорей всего, вначале сама спровоцировала вашу прогулку на берег, а потом сидела и корректировала огонь киллера.

— Зачем это ей? Она, если бы хотела, могла мне еще по дороге, когда мы на мотоцикле ехали, шею свернуть или просто пристрелить.

— Что-то ты ее уж больно как-то защищаешь. Ты, часом, не влюбился?

— Нет. Блин! Ладно, будет вам правда. Только из стен этого кабинета она выйти не должна! В общем, пока он в меня палил, Марийка речку переплыла и убила Аслана голыми руками, а мне его ружье и голову принесла. А про ранение и бегство это я сам предложил слух пустить, чтобы заказчики думали, что Аслан жив и подольше нового киллера не нанимали. Вот она и отправилась снова за речку, чтобы обставить все в соответствии с легендой. Я ей верю.

— Идея не лишена смысла, но тогда вам нужно дня через два устроить новое «покушение».

— Мы так и планировали.

— Жером, если ты не возражаешь, то я лечу с ними. Оценю на месте обстановку, к девчонке присмотрюсь и с «покушениями» разберусь.

— Два дня тебе хватит? Хорошо, давай так и сделаем. Ладно. Эту тему закрыли. Теперь рассказывай, что ты планируешь в качестве посла хавийя предпринять?

— Завтра, а точнее уже сегодня у меня встреча с их бизнес-элитой. Они должны были определить конкретный размер диё за каждого пленника, а также решить вопрос, насколько открытым они хотят видеть свой внешний рынок.

— То есть они приняли наши условия?! — в голосе посла звучало недоверие.

— Конечно. Но есть три момента.

— Почему я не удивлен?

— Во-первых, я убедил их признать вас… нас равными им, а это значит, что платить придется за всех пленников, так же как мудулы выкупали у сабти своих людей. — Видя готовность посла возразить, Иван предупреждающе поднял руку. — Но зато эта цена будет единой для всех и гораздо меньше той, которую, скорей всего, установили бы за выкуп рабов.

— Хорошо, послушаем, насколько она будет меньше, тогда и поговорим. Что там во-вторых?

— Во-вторых, они предлагают самостоятельно обслуживать имеющиеся на их землях бункеры, а всех собранных европейцев и американцев за определенную плату привозить в Цитадель.

— А не получится, что они часть из них утаят и обратят в рабов?

— Исключать отдельные попытки, конечно, нельзя, но я предупрежу их, что после определенной в соглашении даты, один только факт наличия в койсе «белого» раба будет достаточным основанием для полного аннулирования его счета.

— Так значит, эти слухи про блокировку счетов хавадле имеют под собой реальное основание? — уточнил Пикетт.

— Да.

— Мощный рычаг. Я думаю, мсье посол, мы можем с этим согласиться. Это позволит нам сэкономить не только финансовые, но и людские ресурсы. Чем держать десяток своих бригад на чужих землях, лучше уж оплатить работу их собственных бригад.

— Согласен. Я поручу мсье Сото просчитать экономическую целесообразность. Что ты приберег на десерт?

— Есть большая проблема с освобождаемыми рабами. Нужны лагеря временного содержания. Людей нужно элементарно накормить, предоставить ночлег, помочь определиться с местом жительства и работой. В Кибуце уже разворачивают лагерь на триста человек, но этого мало. Нужны какие-то пункты поддержки прямо на местах. А то получится, как с Алексом. Я его вчера освободил из рабства, а он остался таскать паланкин малака.

— Почему?

— Не уверен, но мне показалось, что он просто боится нас. Боится неизвестности, боится, что сменит один вид рабства на другой, возможно, более жестокий. И он такой, я уверен, не один. Хозяева рабов активно распространяют про нас в целом и про меня в частности самые жуткие слухи.

— Да. Это проблема. Придется растягивать процесс по времени и из ранее освобожденных рабов формировать «агитбригады». Спасибо за информацию. У нас будет время подготовиться и все просчитать. Кстати, послезавтра должны подойти автобусы и мы сразу же собираемся отправиться в рейд по землям бади-адэ. Ты с нами?

— Хотелось бы, но нет. Мне еще нужно как-то с дагодие и гальджеэль договориться! Они практически чистые земледельцы, и там, по моим данным, все поля рабами обрабатываются. Блокировкой карт их не прижмешь. Они крестьяне, их товар — зерно, а оно ценнее электронных койнов. Если что, просто перейдут на бартер.

— Мы можем предложить им в обмен на людей трактора со всем навесным оборудованием.

— Трактора?

— Еще не видел? Поляки недавно на рынок с ними вышли. Хорошая штука, внешне напоминают первые модели John Deere, но мощнее в десяток раз. По цене как пара рабов, а по эффективности каждый стоит уймы работников. Мы сейчас на них заказ сделаем, чтобы десятка два машин под рукой была. Надеюсь, за месяц успеют собрать. Можем даже тест-драйв устроить для хавийя, три машины уже в славянском анклаве на полях трудятся.

У Юджина зазвонил ай-ди.

— Слушаю. Да. Хорошо. Спасибо, мсье Шутихин, отдыхайте! — Он отключил звонок и с облегчением вздохнул. — Операция прошла успешно. Жить будет.

— Тогда на сегодня все. У нас еще есть часа три на сон, — подытожил Пикетт.

15

Вылетели рано утром на свежеприобретенном коптере посольства. Забелин красовался аккуратной повязкой, скрывавшей его пострадавшее ухо. Доктор Роза все же успела осмотреть и обработать ожог. А вот завтракали всухомятку уже в полете. Летели быстро и по прямой, чувствовалась опытная рука. Пилота — русскоговорящего израильтянина Бориса — Жером сманил с должности инструктора авиашколы Цитадели. В полете разговорились, оказалось, что Иван с Борисом земляки.

— Родители в девяносто третьем из Биробиджана по программе Сохнут уехали. Я тогда тинейджером был. Ну там друзья-приятели, первая любовь, сам понимаешь, ехать не хотел. Мы тогда с Коляном бизнес небольшой замутили — машины на стоянке у рынка мыли. Так я за день приносил больше, чем батя на Дальсельмаше в месяц имел…

— Подожди, Борис. А тебе сколько лет?

— Тридцать три.

— Что-то не срастается. Получается, что в девяносто третьем тебе шесть лет было.

— Что ты мне больную голову делаешь? Как шесть, если я с восемьдесят первого? Я сюда три с половиной года назад угодил, как раз накануне своего тридцатого дня рождения.

— А у вас там какой год был?

— Пять тысяч семьсот