Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

они и с доглядом вырубают, но с лесником хоть какая-то надежда. При этом ни одна зараза не считает, что тащить бревна из барского или казенного леса – это кража. У нас, в статистике преступлений по губернии, незаконная рубка леса первой стоит[9]. Не сберегу – ничего детям не оставим.

Когда пришло время пить чай, я спросил:

– Ксения Глебовна, теперь жених имеет право невесте подарки дарить?

– А вы уже и подарки собрались дарить? – слегка удивилась будущая теща, но милостиво кивнула. Дескать, теперь можно.

Леночка, заполучив браслетик и сережки, ужасно обрадовалась. Наверное, только присутствие матушки останавливало мою кареглазку. Иначе повисла бы у меня на шее.

Браслетик сразу же был пристроен на ручку, а вот с сережками вышла промашка.

– Маменька, а мне теперь уши надо прокалывать, – сообщила моя гимназистка.

Упс. А что, у кареглазки до сих пор ушки не проколоты? Точно! Я же Леночку целовал в ушко, должен бы помнить. И помнил ведь, но отчего-то забыл. Или сработал штамп? Всегда считал, что если у девушки имеются уши, то в ушах обязательно сережки.

– Ну вот, дочка выросла, скоро замуж выйдет, – пригорюнилась будущая теща. Вздохнув, горестно сказала: – Внуки пойдут, превращусь в старую бабку.

– Ксения, радоваться надо, что дети растут, а не страдать, словно последняя дура, – довольно резко сказала Анна Николаевна.

Не исключено, что тетушка сейчас отправится плакать. Леночка, чтобы спасти ситуацию, сказала:

– Тетя Аня, а я к песенке, которую Иван пел, музыку подобрала. Ваня, споешь?

Я вроде и не в голосе нынче, но если невеста желает – спою. Да и ситуацию следует разрядить. А Леночка – молодец. Никак не думал, что она запомнила мотив, на который я пел, да еще и музыку подобрать умудрилась!

Кареглазка села к роялю, а я запел. После первого исполнения пришлось исполнять песню на «бис». А потом уже не только Леночка, но и ее тетушка вместе с матушкой дружно подхватили припев:

Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним

И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним,

Ты увидишь, он бескрайний, я тебе его дарю[10].

Пели бы и дольше, но чай остывает. А так, глядишь, в случае нужды мы с Леночкой станем песни советские петь. Исполним дуэтом «Песенку первоклассника» или «Песенку крокодила Гены». На жизнь заработаем. И, как знать – может, еще и прославимся? Вот разве что кое-какие слова придется заменить.

Хорошо сидеть, но пора и честь знать. На улице холодно и Леночка, на правах невесты, принялась собирать меня в путь-дорогу. Шарф накрутила так, чтобы укрыть уши и прикрыть нос. Если кто увидит, решат, что грабитель.

Домой возвращался, когда луна уже светила вовсю. Людей по дороге не попадалось, только откуда-то вынырнул младший городовой Яскунов. Увидев, что свои, приложил ладошку к башлыку, закрывавшему фуражку.

– Ты чего вдруг? – удивился я.

– Опять Манькины повздорили, – с досадой ответил городовой.

Супруги Манькины были притчей во языцех. Годиков обоим за сорок. Дом неплохой, вроде все есть. Муж – Тимофей, работал плотником, говорят, едва ли не лучший плотник в городе. Работяга, тихоня. Жена – Глафира, рукодельница, добросовестная хозяйка. Детей четверо, старшую дочь уже замуж выдали.

Обычно Манькины жили душа в душу. Но иной раз, когда Тимофей получал деньги за выполненную работу, они устраивали маленький праздник – покупали косушку водки, детям – пряники и конфеты. А дальше, если формулировать суконным языком моего времени, «в процессе совместного распития спиртных напитков возникала ссора». Ссору мог начать и сам Тимофей, припомнив, что двадцать лет назад, незадолго до свадьбы, будущая жена путалась с каким-то Петькой, с которым уединялась в сарае, да и девственности он у невесты в первую ночь не обнаружил. Глашка принималась возражать, причем очень бурно, с применением скалки или сковородки.

Тимофей, хоть и тихоня, но просто так себя бить не позволял – давал сдачи.

Или напротив – Глафира вдруг вспоминала какие-то старые мужнины грешки, вроде того, что когда ездил рубить сруб в Шухободь, ночевал у какой-то вдовы.

Супруги принимались лупить друг дружку смертным боем. Дети вначале пытались сами разнять родителей, если не получалось – бежали к соседям, а те в участок, благо все у нас в городе рядышком. Кто-нибудь из городовых отправлялся к Манькиным, начинал увещевание. Обычно при появлении представителя власти супруги прекращали драку и принимались мириться.

Мирились, тихо-мирно жили месяца два, иной раз с полгода, а потом опять скандалили.

Ухтомский, порядка ради, их несколько раз арестовывал, держал в участке, назначал штраф, потом попросту плюнул. Даже приказал подчиненным больше на вызовы не ходить – убьют друг дружку, так и хрен с ними. Проще похоронить, чем разнимать.

– Вроде Антон Евлампиевич не велел к ним ходить? – спросил я.

– Пришлось, – вздохнул младший городовой. – Младший сынишка прибежал – мол, батька решил повеситься, в сарай ушел. Дескать – плачет, что мамка ему перед свадьбой неверна была!

– Так и хрен-то бы с ним, пусть вешается, – хмыкнул я. – Похоронили бы, тебе хлопот меньше.

– Так-то оно так, только мальчонка сказал, что батька грозился еще и сарай поджечь. Пришлось Тимофея за шкирку брать, в участок вести. Тут уж, простите, пришлось разок в морду дать.

– Это за дело, – одобрил я. – На этот раз ругаться не буду. Сарай он, видите ли, подожжет. Можно было два раза в морду дать.

Покачал головой, пошел дальше. Опасно одному ходить на семейные скандалы. Слышал, что в моем мире участковым, которым полагается разбираться с такими делами, строго-настрого запрещено идти на разборки в одиночку, да еще приказано облачаться в бронежилет. Чем опасен семейный скандал, так это тем, что побитая жена, вызвавшая полицию, при появлении наряда начинает вдруг возмущаться, мол, за что забираете любимого? И ладно, если все ограничивается словами, но так бывает, что женщина бросается в драку[11].

Подойдя к дому, услышал какие-то звуки, доносившиеся из нашего двора. Остановился у ворот, прислушался – звуки напоминали стук поленьев. Может, Наталья Никифоровна решила на завтра дров заготовить? Не поздновато ли?

Глава четырнадцатая. Следователь как машина

Осторожно открыв калитку, пригляделся. Нет, не хозяйка. Около дровяного сарая неспешно трудилась какая-то старушка, перекладывая поленья на веревку. Ишь, приличную вязанку бабушка собирается утащить. Между прочим, я за эти дрова платил!

Ба, так это же соседка!

– Бог в помощь, Мария Ивановна! – вежливо поздоровался я.

– Ох, – схватилась старушка за сердце и