Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

Любовь Кирилловна Зуева… Понимаю, почему она до сих пор не замужем. Дело здесь не во внешности – не такая она и страшная. И не в ее бедности. Кто свяжется с женщиной, у которой такие требования?

Еще очень странно – хранить, как реликвию, оружие, из которого застрелился родной человек… Ну и ну…

– А как вы управились с пистолетом?

– В оружейном ящичке имеется все необходимое. Пороховница, пули, даже пулелейка. Но если понадобится – сумею отлить пулю и без нее, с помощью хлебного мякиша, – фыркнула Любовь Кирилловна.

Дальше можно не спрашивать – офицерская дочь. Если пулю отольет с помощью хлебного мякиша, так и пистолет зарядит. Я тоже в классе пятом-шестом умел произвести полную разборку-сборку ПМ.

– Значит, мотивом для совершения убийства стала оскорбленная честь? – решил уточнить я.

– Совершенно верно, – подтвердила барышня. – Если госпожа Засулич вступилась за честь незнакомого ей человека, отчего же мне не постоять за свою собственную честь?

Вот те раз. Уж лучше бы она Засулич не поминала. Череповецкие присяжные могут и не понять, если влезет политика. А вот дворянская честь – это может и прокатить. Но давать барышне рекомендации – о чем говорить, о чем нет, – не моя задача. Денег на дорогого адвоката у барышни нет, но даже тот, кого даст окружной суд, вполне компетентен, чтобы посоветовать – о чем говорить, а о чем не стоит.

– Значит, заношу в протокол – оскорбленная честь, – невозмутимо отозвался я.

Записал, что к Сомову она приехала на извозчике, прошла через кухню, поднялась на второй этаж, объявила бывшему нанимателю, что тот подлец и заслуживает смерти. Выстрелила в лоб, как советовал когда-то отец. Вначале хотела остаться на месте, потом решила, что лучше ехать в полицию.

– Пожалуй, на сегодня все, – решил я. – Вижу, что вы устали. – Пододвинув протокол допроса к подследственной, попросил: – Прочтите и распишитесь. Если вы с чем-то не согласны – скажите. Или запишите своей рукой.

Барышня подписала не глядя. Зря. Но ее право.

– Сейчас распоряжусь, чтобы вас перевели в тюрьму. Сходите в баню, выспитесь. Думаю, подруга передаст все необходимое. Городовой отнесет ей записку. Но нам с вами еще предстоит встретиться.

Предстоит. Возможно, что не один раз. У меня еще много вопросов к госпоже Зуевой. И к подруге, и ко всем прочим. А еще – к Сомову-младшему. Надо узнать – приедет ли поручик на похороны отца? Думаю, телеграмму он уже получил. Сколько понадобится времени, чтобы получить отпуск от командира, доехать. Дня два или три? Возможно, что и успеет.

– Иван Александрович, а зачем вам меня снова допрашивать? – спросила мадемуазель Зуева. – Признание вы получили, пистолет у вас, что вам еще? Я не слишком-то сведуща в судейских делах, но вам остаются только формальности. Чем быстрее все кончится, тем лучше. Пусть побыстрее вынесут приговор.

– А вы куда-то спешите? – удивился я. – По собственному опыту знаю (вру, не по своему, по рассказам), подследственные предпочитают ждать суда подольше. В нашей окружной тюрьме, худо-бедно, комфортабельные условия для арестантов. Имеется баня, у вас будет своя постель, чистое белье, однообразная, но свежая пища. Даже церковь есть и библиотека.

– Странно, что вы не пугаете меня ни этапом, ни Сахалином, – хмыкнула барышня. – Я отчего-то ждала, что вы приметесь меня осуждать. Мол – по твоему преступлению будет тебе соответствующее наказание! Порок должен быть наказан! Барышня – как вам не стыдно?! Сделали сиротой ребенка – вашего же воспитанника! И несчастная женщина, ставшая по вашей милости вдовой. Еще о моей старенькой матушке напомните.

Истерику бы она мне тут не устроила.

– А зачем? Я не священник, не ваш брат, чтобы читать мораль. Что изменится, если я скажу, что вы совершили дурной поступок? Сомова этим не воскресишь, вас от вашей участи не избавить. Оценку своему поступку сами дадите. Осудите – так какой смысл сыпать соль вам на раны? А нет – тем более нет никакого смысла. Я, Любовь Кирилловна, только винтик в государственной машине. Пугать вас этапом… Сам по этапам не ходил, все знания почерпнуты из книг, как и у вас. На Сахалине не бывал (вру, целую неделю жил в Южно-Сахалинске, город понравился!), но отправят ли вас туда – зависит не от меня.

Хотел сказать – если отправят, то и там люди живут. У барышни закончена гимназия, так что, вполне возможно, станет она в школе преподавать. Но скорее всего, если уж суд решит отправить барышню на каторжные работы, то дочка полковника разделит участь остальных арестанток. И если ее определят в прислуги (и наложницы!) к какому-нибудь мелкому начальнику, вроде урядника, это покажется счастьем[8].

Только никто ее на каторжные работы не упечет. Думаю, прокурор станет просить наказание за «убийство с заранее обдуманными намерениями», лет восемь, присяжный поверенный попросит оправдать, присяжные заседатели решат – «виновна, но заслуживает снисхождения», и в результате барышня получит лет пять.

– Иван Александрович, вы и на самом деле такой бесчувственный или пытаетесь им казаться? – спросила мадемуазель Зуева.

Отвечать не стал. Чувства для судебного следователя непозволительная роскошь. Тем более что…

А что именно? Нет, пока я об этом вслух говорить не стану. Открыв дверь, приказал городовому:

– Отведите барышню в камеру.

Отправился в кабинет к Ухтомскому, принялся писать записку – то есть постановление о водворении госпожи Зуевой в тюрьму на время проведения следствия.

– Антон Евлампиевич, отправьте кого-нибудь к подруге Зуевой за вещами, – попросил я. – Это угол Покровской и Загородной.

– Уже отправил, – кивнул пристав. – Вам ведь не к спеху барышню в тюрьму отправлять?

– В общем-то нет, не к спеху. Можете ее хоть завтра отправить. А что такое?

– Подружку дождемся. Пусть она вещички для барышни соберет – бельишко там, мыло с гребешком. Иначе только завтра передачку в тюрьму послать сможет.

Эх, Антон Евлампиевич. Никак он не соответствует образу пристава-держиморды. Арестантку, обвиняемую в убийстве, жалеет. Возможно, Любовь Кирилловна чем-то похожа на дочку Ухтомского, проживающую с мужем под Таганрогом, или пристав автоматически переносит свои симпатии на всех женщин, подходящих по возрасту.

У меня нынче в планах заскочить домой, пообедать, потом в окружной суд, а по окончании рабочего дня отправиться на встречу с тещей.

Подойдя к своему дому, увидел несколько крестьянских розвальней, перегородивших всю улицу. Извозчик, что вез в саночках какого-то бородатого дядьку купеческого обличья, не мог проехать и теперь на пару с седоком громко материл мужиков, вытаскивавших мебель. А те, не отвечая на брань, продолжали трудиться.

– И чего орем? – миролюбиво поинтересовался я, подходя к извозчику.

– Дык, ваше