Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

Доктор подошел к стене, присмотрелся к углублению, оставленному пулей, потыкал в нее чем-то острым и блестящим, покачал головой:

– Не вытащу. Дерево мягкое, пуля глубоко ушла. Если только высверливать или вырубать. Да и на кой она вам?

Тоже верно. Это я руководствуюсь правилами будущего, когда обязательно следует извлечь пулю и отправить ее криминалистам. А здесь эскулап прав – на кой она мне? Тем более орудие убийства не просто известно, а лежит в полицейском участке. И там же, только в камере, сидит подозреваемый. Вернее – подозреваемая. Любовь Кирилловна Зуева, сдавшаяся правосудию по доброй воле и сдавшая гладкоствольный пистолет армейского образца 1848 года. Сам не видел – городовой сказал, а исправник, примчавшийся на место убийства, подтвердил. На моей памяти Василий Яковлевич впервые лично приехал на место преступления. А как иначе? Все-таки убит не кто-то, а предводитель дворянства.

Надеюсь, городской голова и председатель земской управы сюда не явятся? Не исключено, что приедут. Они, разумеется, здесь не нужны, но так положено. Большой начальник лично выехал туда, а на кой – непонятно.

В каком-нибудь романе, чтобы вызвать читательский интерес, наверняка выяснилось бы, что пуля, поразившая жертву, не соответствует тому оружию, что было у подозреваемой. Но мы не «ро́маны тискаем», а работаем. И мы знаем, что из деформированного кусочка свинца мы дополнительной информации не получим. Ну и фиг с ней. Лучше не мудрствовать, а исходить из того, что пистолет, сданный экс-гувернанткой, и есть орудие убийства.

Ну что за фигня такая? По городу бегают барышни с пистолетами. Изымать, на хрен, все оружие, имеющееся у горожан, пусть они трижды музейные экспонаты. Понимаю, что Россия только и делает, что воюет, и участники боевых действий возвращаются домой с оружием на руках. Но ведь сумели же изъять оружие и после Гражданской, и после Великой Отечественной, а стволов у населения в сотни, если не в тысячу, раз больше было.

Дело вроде бы очень простое, но работы навалом. Надо допросить подозреваемую, вдову, чад и домочадцев. Еще подругу Любовь Кирилловны, с которой она по уезду каталась.

Но это уже не сегодня. Времени три часа ночи, у меня попросту не хватит здоровья. Да и семье убитого сейчас не до свидетельских показаний.

– Михаил Терентьевич, станете господина Сомова в морг забирать? – поинтересовался я.

– А к чему это? Причина смерти ясна. Могу, разумеется, сделать вскрытие, установить, что у покойного цирроз печени.

– У него был цирроз? – удивился я. Как это Федышинский умудрился определить?

– При его образе жизни вполне мог и быть, но мог и не быть. Но покойному уже все равно.

– Шутник вы, господин доктор, – заметил я.

– А в нашем деле без шуток нельзя – либо свихнешься, либо сопьешься. А господина Сомова оставим на попечение родственников. Пусть обмывают, гроб заказывают.

Любовь Кирилловна Зуева была далеко не красавицей. Крупный нос, близко посаженные глаза, одно плечо выше другого. Вот что действительно было красивым, так это каштановая коса толщиной в руку и длиной почти до пояса. И как она с волосами-то управляется? Мыть замучаешься.

– Любовь Кирилловна, вы не голодны? – поинтересовался я. – Если хотите – распоряжусь, чтобы принесли что-нибудь из кухмистерской. Или, на худой конец, булку с колбасой.

– Заботитесь? – усмехнулась бывшая гувернантка, а ныне подозреваемая в убийстве. – Чего ради?

– А вы во всем ждете какой-то подвох? – удивился я. Пожав плечами, сказал: – Извольте. Если моя подследственная умрет от голода, меня потом станут обвинять в том, что я в этом виноват. Дескать – пытался добиться нужных показаний, морил барышню голодом.

– Смешно.

– Вы спросили, я вам ответил, – хмыкнул я. Посмотрев на подследственную, сказал: – Если уж совсем откровенно, то надеялся, что на сытый желудок вы станете чуть-чуть откровеннее. Но коли вы не хотите есть, приступим к допросу.

– Подождите, господин следователь… Я правильно расслышала – Иван Александрович? Иван Александрович, если вам так нужна моя откровенность, то распорядитесь о чашке чая. Прошу прощения – не спала всю ночь.

Не спала она, видите ли, всю ночь. Сегодня ночью не спало много людей. Мы-то ладно, служивые люди, а каково сегодня было бодрствовать жене покойного и его сыну?

Я, худо-бедно, часа два вздремнул, потом, напившись чаю с горячими оладьями (Наталья Никифоровна – святая женщина!), отправился допрашивать подозреваемую.

Морализаторством – мол, как вы могли, теперь мальчишка, которого вы учили и воспитывали целых три года, стал сиротой, – заниматься не стану. Моя первая задача – наладить контакт с преступницей. Да, помню, что преступником можно назвать лишь после приговора суда, но так удобнее. С женщинами всегда сложнее налаживать контакт, чем с мужчинами.

Что ж, раз Зуева хочет чая – изладим.

– Еще – ужасно хочу помыться. Неделю с подругой мотались по уезду, за все это время ни разу не была в бане.

Я встал, открыл дверь допросной и подозвал дежурившего городового Яскунова.

– Дружище, будь добр, попроси у Антона Евлампиевича чашку чая для барышни. Видел, что у него самовар закипал. Еще, если у него есть, какой-нибудь калачик или сухарик.

– Слушаюсь, ваше благородие, – кивнул Яскунов и отправился к приставу.

Я же вернулся к столу. Усевшись, сказал:

– Чай я для вас заказал, но с мытьем придется подождать. В полицейском участке ни бани, ни ванной комнаты нет. После допроса я отправлю вас в окружную тюрьму, там и помоетесь.

– В тюрьме? – фыркнула экс-гувернантка.

– А что не так? Подследственных, поступающих в тюрьму, вначале ведут в баню. Вы женщина, да еще и дворянка, вам положена отдельная камера. А там чистое белье на постелях.

– А сменное белье? Полотенце?

– Вот насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга – Надежда, правильно? Она в курсе, что, совершив убийство Сомова, вы сразу пойдете в полицейский участок?

– Не в курсе, – покачала головой Любовь Кирилловна. – Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью – то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.

М-да… Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее – подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.

– Но хоть матушка-то подруги не знала? – с надеждой спросил я.

– Нет, Инна Матвеевна