Дворянская честь - Евгений Васильевич Шалашов

друг-грузин, приглашая на свадьбу в Грузию: «Я приглашаю, а уж как ты приедешь – твои проблемы». Впрочем, Абрютин как раз в Санкт-Петербург может поехать. Будет повод побывать в столице, наверняка каких-нибудь однополчан встретит. Он, кажется, в Гатчине служил.

– Про помолвку вам Виктория Львовна сообщила?

– Эх, кто об этом только ни сообщал?! – махнул рукой исправник. – Такое событие! О нем в городе еще лет десять помнить будут, а то и дольше. Если бы не смерть предводителя дворянства, о вашей помолвке судачили бы на каждом углу. А так из-за гибели Николая Сергеевича ваше… скажем так, не совсем обычное предложение руки и сердца любимой перестало быть самой важной новостью. Но, уверен, про смерть господина Сомова забудут, а вот ваше необычное предложение помнить станут еще лет десять.

Что ж, город я в очередной раз повеселил. Но самое забавное, что никто не зудел о погубленной репутации Леночки. Какая, к лешему, погубленная репутация, если барышня поцеловалась со своим женихом, да еще и колечко обручальное получила? Вот если помолвка расстроится, тогда да. Но все бывает. Бывало, что из-под венца невеста к другому сбегала.

– Надеюсь, вы не сердитесь на мою свояченицу? – озабоченно поинтересовался Абрютин. – Виктория рассказала, что ей пришлось вас выгонять.

– Ерунда, – отмахнулся я. – Напротив, огромное ей спасибо, что заступилась за Леночку. Если бы не сестра вашей супруги, мою невесту отстранили бы от занятий на три недели, а потом пришлось бы нагонять. Кстати, Виктория Львовна никакого наказания не понесет?

– Наверное, лишат половины наградных, – вздохнул Абрютин. – Все-таки случай неординарный. Воспитаннице сделали предложение прямо в стенах гимназии, но отвечать за нее должна классная дама.

– А сколь велики наградные? – встревожился я. – Я вообще не знаю – сколько жалованья получают преподаватели.

– Те, у кого классный чин, как у нас с вами, то неплохое. У надворного советника тысяча двести в год, у коллежского советника еще выше. У кого чина нет, те меньше. Жалованье Виктории – триста шестьдесят рублей в год. С наградными – четыреста.

Сделав мысленное усилие, поделил годовое жалованье на двенадцать, получил двадцать пять. Не так чтобы совсем плохо, но негусто. Если собственный дом или казенная квартира – так еще ничего, а коли снимать, то хуже. Половину наградных я найду. Да что там – и сорок рублей отдам, тем более что Литтенбрант вернул часть долга.

– Если я компенсирую Виктории Львовне лишение премии, она обидится?

– Как вы сказала? Лишение премии? Забавно звучит…

Ага, опять неологизм ввернул. Или анахронизм?

– Это я так… Наградные – вроде как премия.

– Если желаете – спрошу. Но думаю, что не стоит ничего предлагать. Откажется. Виктория – женщина гордая, к тому же искренне считает, что это ее вина. Мол, если бы она провела воспитательную работу с Еленой Бравлиной, то барышня проявила бы бо́льшую твердость, да и Чернавского нужно было сразу гнать в шею.

– Н-ну теперь-то чего переживать? – протянул я.

– А на будущее? Думаете, кроме вас женихов в гимназии не появится? Дурной пример заразителен, – усмехнулся Абрютин. – Гимназистки словно ошалели. Каждая мечтает, чтобы жених прямо в гимназии предложение сделал. Мол – так романтично!

Мы еще немного повздыхали, потом перешли к делам. Все-таки вдруг у полиции имеется какая-то зацепка? Сомов и гувернантка? Зачем Сомову и его сыну так подставлять какую-то гувернантку? В чем смысл?

Василий Яковлевич ничем порадовать не смог. Он даже канцеляриста не стал вызывать, чтобы тот покопался в бумагах, а сразу сообщил, что экс-гувернантка ни в чем подозрительном не была замечена. По крайней мере, полиция об этом не знает.

– А что с самим Сомовым? – поинтересовался я. – Не было ли какого-нибудь скандала? С ним, с его близкими?

– Совсем ничего, – покачал головой Абрютин. – Я ведь уже приказал проверить. Знаю, что вы любите копаться в прошлом. Увы. Ни с ним, ни с его родственниками никаких происшествий или курьезов. Насколько он был хорош как предводитель дворянства, тут уж не мне судить. О том, что у покойного Николая Сергеевича имелась слабость, – про это все знали. Но кто без слабостей? Если только вы, так и то… То трактир разнесете, то гимназистке на уроке предложение сделаете. Но вы романтик. Что с романтика взять?

Я слегка возмутился.

– Василий Яковлевич, напраслину на меня не возводите. Трактир стоит, а предложение я на перемене делал, уроков не срывал. А вы сами-то не романтик?

– Какой из меня романтик, – усмехнулся Абрютин. – Я человек земной, даже приземленный. Правда… – сделал Василий Яковлевич паузу, – жену свою украл.

– Вот это да! – восхитился я. – Расскажите. Жуть как интересно!

– Я еще подпоручиком был, когда с Верочкой встретился. Но ее родители дочку за меня замуж выдавать не хотели. Не то чтобы вообще не хотели, предлагали попозже, когда я на ноги встану. И жалованье скудное, война на носу – это как раз в то время было, когда сербы и черногорцы против турок воевать начали. Понятно, что и мы в стороне не останемся. Вот пришлось невесту воровать, тайком венчаться. Скандал, разумеется, да и родители наши очень обиделись. Я едва из полка не вылетел. Мне даже звание поручика почти на год задержали. Потом я с турками воевать ушел, Верочка с ребенком в Череповец переехала, к Виктории. Свояченица моя как раз в гимназии место получила, квартиру казенную. Родители посердились да перестали. На людях-то не выказывали, но дочке втихую деньгами помогали. Война закончилась, Виктория написала, что в Череповце вакансия в полиции открылась – помощник исправника. А меня в одной… э-э… переделке крепенько приложило, спина болеть стала, с ногами тоже беда. Понятно, военной карьере конец. Подумал-подумал да и в отставку подал. Титулярного советника при переводе на гражданскую службу получил, через год на исправника поставили. Я теперь надворный советник, а в армии хорошо, если бы капитаном был. Но и то…

– Однако, Василий Яковлевич! – покрутил я головой. – О вашей жизни можно роман написать!

– Иван Александрович, а почему только обо мне? – хмыкнул исправник. – У нас кого ни возьми – о любом можно роман написать.

Вот здесь он прав. Разве о жизни Натальи Никифоровны нельзя роман написать? А помощник пристава Егорушкин?

Я-то думал, что череповецкий исправник правильный человек, а он, оказывается, жену украл! Молодец.

Еще немного призадумался о возрасте исправника. Раньше считал, что Василию Яковлевичу уже за сорок. А ему, выходит, тридцать – тридцать два? Получается, мой ровесник? В том смысле, что ровесник не этого меня, а того, из «прошлобудущего». Можно как-нибудь выпить на брудершафт, на ты перейти. Но лучше – просто