Пять масок тьмы - Евгений Фронтикович Гаглоев

– Спасибо, ничего не нужно, – отмахнулся Федор, с интересом оглядывая избу. – Я просто поглядеть хотел, как здешние крестьяне живут. А теперь Гордей меня домой проводит. Вы ведь не возражаете?

– Что вы, барин, – недовольно буркнула тетка. – Пусть проводит, конечно. У нас тут нынче опасно.

– Вот о том и говорю, – кивнул Федор Пожарский.

Вскоре Гордей уже вел юного князя к усадьбе.

Солнце медленно клонилось к горизонту, и тени становились все длиннее, постепенно накрывая поля и дорогу. А юноши все говорили и никак не могли наговориться. О больших городах, о разных науках, которым обучают в университетах. Гордею еще не доводилось встречать таких людей, как Федор. С ним было так интересно, так просто, как с близким родственником.

– А ты грамоте обучен? – между делом поинтересовался Федор.

– Да вы, барин, смеетесь надо мной? – покраснел до кончиков ушей Гордей. – Откуда же? Деревенские говорят, что грамота ни к чему. Крестьянин работать должен, а не забивать себе голову ученостью. Это удел благородных.

– Вот темень деревенская! – расхохотался княжич. – Ну хоть имя свое писать умеешь?

– Не умею, – признался парень.

– Научу, – пообещал Федор. – Прямо завтра и научу. А то так и помрешь балбесом!

Гордей принялся благодарить княжича, но тот лишь лениво отмахнулся.

– Может, теперь ты ко мне зайдешь? – предложил Федор, когда впереди показались очертания княжеского дома. – Покажу тебе коллекцию своих солдатиков.

– Что вы, барин, мне в княжеский дом никак нельзя, – не на шутку перепугался Гордей. – Мне дальше конюшни путь заказан.

– Но ведь ты со мной, значит, можно.

– А если князь увидит? Осерчает! Еще прикажет конюхам меня выпороть на заднем дворе.

– Дядя Владимир приболел и весь день лежит в постели. Ему сейчас не до тебя.

– Нет, не посмею, – покачал головой Гордей. – Не положено нам в дом являться. А если кто-то тетке Прасковье об этом расскажет, она меня прибьет за такие вольности. Очень уж строгая. Говорит, что я должен знать свое место.

– Ладно, в другой раз, – не стал настаивать Федор. – Экий ты пугливый, братец!

Они попрощались, и Гордей поспешил обратно в деревню, а юный княжич зашагал к дому своего дяди.

Глава 24. Не такой, как все

Когда Гордей вернулся домой, Степанида кормила кур во дворе. Увидев внука, она поманила его к себе. Присев на завалинку, юноша стал смотреть, как бабушка сыплет птицам зерна.

– Ну-ка, ответь, милый, как тебя угораздило с приезжим княжичем повстречаться? – спросила она.

– Он сам подошел и заговорил со мной. На погосте. Вроде пришел могилу деда проведать. Повезло мне, бабушка. Там староста Анисим меня подкараулил, порешить хотел, а тут барчук вдруг явился.

– Что? – нахмурилась бабушка, забыв про кур.

– Староста сперва про свою Агафью заговорил, а потом я у него нож увидел. И так страшно стало… – признался Гордей. – А как княжич подошел, староста и сбежал.

– Вот же старый пень, – схватилась за сердце бабушка. – Да я ему… Фролу Алексеевичу пожалуюсь, он ему башку-то открутит!

– Ба… – тихо произнес Гордей. – Почему они так со мной?

– Кто они? – не поняла Степанида.

– Да все. Анисим, другие деревенские… Даже Прасковья. Я для них будто прокаженный. Знаю, это как-то связано с тем, что в доме графинь Ягужинских произошло… Только при чем тут я? И почему Анисим меня чуть ли не в смерти Агафьи обвиняет? Я ведь ночами из дома не выхожу.

– Господи, спаси и помилуй. – Бабушка разбросала остатки зерна по двору и присела на завалинку рядом с внуком. – Ты это, Гордейка… внимания на них не обращай. Дурни деревенские не успокоятся никак. Верят во всякую чертовщину и видят зло там, где его и в помине нет.

– Да я бы и рад не обращать, но не выходит. Особенно когда меня прибить пытаются, а я даже не знаю за что.

– Ладно, расскажу, – вздохнула Степанида. – Большой уже, поймешь. Но ты только знай, что я люблю тебя и никогда никому в обиду не дам. Понял?

– Понял, – кивнул Гордей. – Так что стряслось-то?

– Шестнадцать лет назад на деревню напали вурдалаки. – Бабушка взглянула на связку подсохшего чеснока, висящую над ближайшим окном, и перекрестилась. – Ты об этом наверняка слышал, только не все… Началось с того, что вернулась мертвая графиня Ягужинская… Ведьма она была проклятая, а после смерти стала вурдалаком. При жизни любила эта змеюка подколодная молодого князя Пожарского, и плевать ей было на то, что он обвенчался недавно. Это дядюшка княжича Федора был. У князя Владимира еще два брата имелось, так я сейчас про самого младшего речь веду. Тогда еще старый князь Галактион жив был, вот два сына с ним вместе жили, а один в чужих краях.

Ну и вот! После смерти и похорон выползла графиня из своей домовины на кладбище, выследила любимого да и напала на него… Князь к ней тогда три дня еще в лес ходил, только никто об этом даже не догадывался. Вурдалаку же три дня нужно, чтобы человека в себе подобного обратить. Ну и обратила она его. А молодой князь обратил свою жену, а та – двух служанок… И пошла эта зараза проклятущая по всему поместью и окрестностям. Люди в ту пору как мухи мерли. Кто-то уже не вставал из могилы, а кто-то домой возвращался, чтобы своих близких загрызть. Жуткие были времена! Никто на вурдалаков управы найти не мог.

Твои мать с отцом уже год женаты были, тебя ждали. Мать кухаркой в барском доме работала. Хорошая стряпуха была, вся в меня. Господа ее любили, подарки делали. Обещали ребенка покрестить, мол, ни в чем нуждаться не будете…

Но потом вурдалаки начали зверствовать, и тут не до спокойной жизни стало. А когда совсем уж темные времена наступили, кто-то колдуна со стороны пригласил, чернокнижника. Приехал один, страшный, но богатый, из благородных. Ремесло свое нечистое он хорошо знал… Собрал колдун отряд из самых отважных местных мужиков, вооружил их саблями да осиновыми кольями, а сам такую ворожбу творить начал, что все эти немертвые твари волками взвыли!

Я своими глазами видала, как могилы вскрывали и вурдалаков оттуда вышвыривали. А эти твари, раздутые от чужой крови, точно пиявки, чтоб им пусто было! Как солнечные лучи на них упадут, так и начнут извиваться, в тень ползти. А колдун и его люди саблями их, кольями…

Только вот старшенькую мою, матушку твою, не спасли.