Пять масок тьмы - Евгений Фронтикович Гаглоев

Напал на нее кто-то из княжеской семьи… А ей рожать уже вот-вот… Так и рожала на смертном одре, вся в крови. Она, бедняжка, уже не узнала, что мужа ее тоже загрызли, когда он ее спасти пытался…

Колдун нам тогда при родах помогать вызвался, а дочке прямо так и сказал, что самой ей уже не жить, но вот ребеночка еще можно спасти… Да она и рада. Знала, что уже недолго ей осталось, вурдалак ее искусал всю… Вот так ты и появился на свет.

Колдун взял тебя на руки, вынес на солнечный свет, а тебе хоть бы хны. Агукаешь, ручки к нему тянешь… Только на один миг глаза у тебя почернели, будто тьма разлилась. Некоторые деревенские это увидели, ну и поняли, что сила вурдалака в тебе теперь есть. Только солнце никакого вреда тебе не причиняло. Моргнул, и опять глазки нормальные, как у отца твоего были.

Приезжий колдун пристально осмотрел тебя с ног до головы, подумал о чем-то своем и объявил, что будешь ты особенный. Мол, большое будущее у тебя, но только если правильный путь выберешь. Ну я тебя к себе забрала. К тому времени всех вурдалаков перебили уже.

К старому князю Галактиону в ту пору средний сын приехал, чтобы отца и брата поддержать. Это вот отец княжича Федора и был. Но у старика после всего пережитого сердце не выдержало, младший-то сынок, погибший, у него любимчиком был. Вот и преставился Галактион на третий день после твоего рождения. Поместье Владимиру Пожарскому досталось. Ну а средний брат опять уехал, с тех пор его здесь и не видели. На чужбине, видимо, женился, а там и сынок Федор у него родился.

А твари все эти… Некоторые после смерти рассыпались сразу черной золой. А другие почему-то нет. От них обугленные кости остались. Наши мужики все останки погрузили на несколько телег да схоронили где-то в лесу у озера. Ну а с немертвой графиней сам заезжий колдун разобрался.

Деревня наша еще несколько месяцев потом горевала. Народу погибло – тьма, и старики хорошо это помнят. Поэтому Анисим и другие к тебе так относятся. Знают, что отличаешься от других. Они мне еще тогда угрожать пытались. Хотели забрать тебя, отнести в лес и бросить умирать. Но я не могла такого позволить. И Фрол Алексеевич вступился. Ведь и ему ты внук, хоть и родился при таких обстоятельствах. Вместе с Фролом мы тебя и сберегли… Ну а Прасковья сестру очень любила. Тебя в ее смерти винила и до сих пор простить не может.

– Но при чем тут я?

– Да дура-девка, ее не переубедить, – вздохнула бабушка. – Своих детей нет, не понимает, как это – родную кровиночку терять.

– Но почему деревенские меня боятся? Ведь я такой же, как они, – растерянно спросил Гордей.

– Такой, да не такой, – мягко улыбнулась бабушка. – Тебе ведь уже семнадцать скоро, а выглядишь еще совсем мальчишкой. Кожа гладкая, чистая, не то что у других деревенских парней. И при этом посильнее их будешь. Сам-то замечаешь или нет? Иного попроси из речки воды натаскать – ведер шесть принесет, и все, руки отсохли. А ты мне и десять, и двенадцать приносил, а потом еще бежал лошадиные стойла чистить. Будто и не устал вовсе.

– А я и не уставал, – удивленно признался Гордей.

– Думаешь, это нормально? Вовсе нет… Я все подмечаю, только никому ничего не говорю. Думаю, и другие многое видят, а потом шепчутся по темным углам. И тетка твоя туда же… А сейчас беда приключилась. Агафья Полуянова померла в лесу… Тогда все точно так же начиналось. Когда находили тех, кто от клыков вурдалаков погиб, у них тоже крови совсем не было. Но девке горло разорвали, а шестнадцать лет назад всего две ранки на шее находили… Господи, только бы не повторился тот ужас. Второй раз я такое не переживу.

Бабушка обняла Гордея за плечи, и они сидели во дворе, пока солнце окончательно не скрылось за кромкой леса. От Степаниды пахло парным молоком и горячим хлебом, и вся она была такая мягкая и теплая, и сидеть было так спокойно и уютно. Но когда стемнело, бабушка с внуком ушли в дом.

А на следующее утро нашли еще одно тело на северном краю Ягужина. Прямо под открытым настежь окном родители обнаружили одну из трех дочерей. Девочке едва исполнилось двенадцать. Все указывало на то, что она сама выбралась из дома через окно, словно во дворе ее кто-то дожидался. Как и в случае с Агафьей, горло покойницы было разорвано и ни капли крови вокруг.

Тут уж вся деревня всполошилась.

Глава 25. Непроглядная тьма

Гордей узнал обо всем, когда пришел на конюшню. Он расчесывал лошадям гривы и внимательно прислушивался к разговорам.

– Мать говорит, что ночью не слыхала ничего, – рассказывал старший конюх Иван. – Обычно она спит очень чутко, а тут будто провалилась в сон, в морок. Очнулась только под утро, глядь, а окно настежь открыто.

– А отец что? – тихо спросил его помощник.

– Тоже все проспал. Ладно, хоть еще две девки у них осталось… Только вот надолго ли?

Они мгновенно замолкли, услышав приближающиеся шаги. В конюшню вошел юный княжич Федор.

– Нынче все разговоры лишь об одном, – посетовал он, кивнув Гордею. – Слыхал уже про вашу трагедию. Волки в здешних лесах совсем страх потеряли. Придется, видно, облаву устраивать. Сегодня же поговорю с дядей Владимиром.

– Да не волки это, княжич, – нахмурился старший конюх. – Волки во дворы отродясь не захаживали, людей боятся. А девчонку прямо под окном избы нашли. Тут что-то другое.

– И что же? – спросил Федор.

Старший конюх промолчал.

– Как здоровье дядюшки, барин? – спросил его помощник, чтобы как-то отвлечь княжича.

– Еще в постели, но ему уже лучше, – ответил Федор. – Скоро встанет на ноги. А я вот подумал, не устроить ли прогулку на лошадях. Гордей, составишь компанию?

– Как прикажете, барин, – опустил глаза Гордей.

Конюхам это, конечно, не понравилось. Слыханное ли дело, чтобы мальчишка-оборвыш с самим княжичем дружбу водил? Но ослушаться прямого приказа они не посмели. Вывели из конюшни двух лучших коней, и вскоре Федор и Гордей уже выехали за пределы княжеской усадьбы.

Гордею редко удавалось прокатиться верхом, поэтому этот день он запомнил надолго. Федор Пожарский оказался отличным наездником, Гордей тоже хорошо держался в седле. Они несколько часов катались по лесам и полям, а затем вернулись в поместье к обеду. Юный княжич приказал накормить Гордея,