Еще один шанс - Роман Фабров

— Скажите, это правда вы?

Соня взглянула на журнальную полосу. Известность настигла её внезапно — прямо здесь, на кожаном сиденье вечернего такси.

— Да, — ответила она мягко, но с достоинством. — Это я.

Парень за рулём на мгновение буквально онемел. Он переводил взгляд с фотографии в «Огоньке» на Соню, словно не веря, что в его обычной «Волге» посреди ночи едет настоящая театральная прима.

— Невероятно… — наконец прошептал он, и восторженное оцепенение сменилось суетливым ажиотажем. — Вы знаете, моя мама… она страстная театралка, ни одной премьеры не пропускает! Сегодня этот журнал уже до дыр зачитала. Вы не могли бы… прямо здесь, для неё? Её Марией Ивановной зовут.

Дрожащими от волнения пальцами он расправил разворот на рулевом колесе и протянул Соне синюю шариковую ручку. Девушка чуть подалась вперёд и на полях, прямо под своим триумфальным снимком, летящим почерком вывела:

«Марии Ивановне — с теплом и благодарностью от царевны Ирины».

Чуть ниже лёг её строгий, размашистый автограф: «Софья Бравицкая». В этот момент в её движениях не осталось и следа от прежней робости дебютантки. Эта изящная уверенность принадлежала не ей, а Элеоноре Аркадьевне, которая точно знала истинную цену первому автографу.

Когда машина мягко затормозила у знакомого дома на Малой Бронной, Соня открыла сумочку и достала новенькую, хрустящую трёхрублёвую купюру.

— Сдачи не надо, — улыбнулась она, протягивая деньги.

Но молодой таксист, едва взглянув на трешку, испуганно замахал руками и наотрез отказался брать плату.

— Что вы, товарищ Бравицкая! Ни за что! — парень буквально заставил её убрать купюру с таким видом, будто ему предлагали совершить святотатство. — Да мне за гордость было везти именно вас! Мама если узнает, что я с вас деньги взял, до конца дней не простит!

Соня не стала спорить. Настоящая прима умеет принимать чужое восхищение как должное — благородно и без лишней суеты.

— Благодарю вас за поездку, — мягко произнесла она и, чуть помедлив, добавила: — А не получится у вас подождать меня? Я только за чемоданом сбегаю. Пять минут всего. Как вас, кстати, зовут?

Водитель от такой благосклонности окончательно впал в ступор, но быстро опомнился.

— Серый… ну то есть Сергей, — сконфуженно пробормотал он, спешно поправляя форменную фуражку.

— Серёжа, — ласково улыбнулась Соня. — Я быстро. Туда и обратно.

— Конечно, конечно, — закивал он, будто китайский болванчик. — Обязательно дождусь! — уверил он пассажирку, глуша мотор «Волги».

Она выпорхнула из машины, и жёлтая «Волга» осталась преданно ждать у подъезда. «Последний рывок», — подумала Соня, мысленно отсчитывая ступени. Оставалось лишь забрать чемодан и окончательно переехать в новую обитель в Спиридоньевском переулке.

Девушка поднялась на знакомый второй этаж. Парадная старого дома встретила её привычной прохладой и полумраком, но теперь этот подъем казался лишь мимолётным антрактом между прошлым и будущим.

Она отперла дверь квартиры, которая ещё пару дней назад представлялась ей недосягаемой цитаделью московской интеллигенции. Теперь же, после триумфального прогона и нелёгкого, но судьбоносного разговора с худруком, заветная связка ключей лежала в её сумочке, даря пьянящее чувство победы. Соня смотрела на эти стены совсем иначе. Именно здесь её Лариса Огудалова обрела плоть и кровь, но пришло время менять декорации и двигаться дальше.

Её потрёпанный жизнью чемодан послушно стоял у двери в прихожей. Соня не стала зажигать верхний свет. В серебристых лучах уличных фонарей, пробивавшихся сквозь кружевной тюль, она в последний раз оглядела застывшую гостиную, мысленно поблагодарила гостеприимный дом и подхватила ношу за потёртую кожаную ручку.

Снизу доносилось тихое, мерное урчание мотора — молодой таксист снова завёл «Волгу», преданно дожидаясь своей знаменитой пассажирки.

Когда Соня толкнула массивную дверь подъезда и вышла на крыльцо, Сергей среагировал мгновенно. Он так торопливо выскочил из-за руля, что едва не споткнулся, но удержал равновесие и в два широких шага оказался рядом.

— Товарищ Бравицкая, ну что же вы сами-то?! — с укором, но исключительно благоговейно воскликнул он, бережно перехватывая у неё тяжёлую поклажу. — Позвольте мне.

Сергей понёс чемодан к машине с такой осторожностью, словно внутри находился хрупкий театральный реквизит, а не скромные пожитки начинающей актрисы. Щёлкнул замок багажника. Парень аккуратно устроил его внутри и с глухим стуком захлопнул крышку. После этого он почти побежал к передней пассажирской двери. Распахнул её перед Соней с такой галантностью, которой позавидовали бы кавалеры девятнадцатого века, и замер, придерживая дверцу за ручку.

— Прошу вас, Софья, — смущённо произнёс он, окончательно позабыв своё дворовое прозвище «Серый».

Соня одарила его той самой мягкой улыбкой, которой её научила Элеонора Аркадьевна.

— Спасибо, Серёжа, — тихо произнесла она, плавно опускаясь на сиденье.

Машина тронулась, унося восходящую приму обратно в Спиридоньевский переулок, навстречу её новой, совершенно незнакомой жизни.

Ночная Москва плыла за окнами автомобиля вереницей янтарных огней. На Садовом кольце было просторно, и стёкла машины слегка вибрировали от приятного, уверенного баса мотора. Атмосфера в салоне окончательно утратила официальность, превратившись в полуночную, доверительную беседу.

— Вы не подумайте, Софья, у нас в парке тоже своего театра хватает, — Сергей мягко крутанул руль, объезжая выбоину на асфальте. — Жизнь за рулём — она ведь вся как на ладони. За три года насмотрелся я всякого. Иногда садится к тебе человек — солидный, в заграничном плаще, в руках дипломат. Начинает по-хозяйски приказывать. А через два квартала его прорывает: жена ушла или с работы попёрли. И сидит этот большой начальник, чуть не плачет у меня на переднем сиденье. А ты везёшь его и работаешь кем-то вроде жилетки, в которую каждый не прочь поплакаться о своих неудачах. Слушаешь, киваешь.

Соня тоже слушала его, чуть наклонив голову к плечу, и улыбалась. В словах парня не было ни грамма фальши — только та самая житейская правда, которую советские драматурги порой так безуспешно пытались вымучить на бумаге.

— А у нас всё наоборот, Серёжа, — тихо отозвалась она, глядя, как свет встречных фар режет темноту салона. — Твои пассажиры маски снимают, а мы их на сцене надеваем. Только чтобы маска ожила, нужно вытащить наружу всё самое страшное и больное, что есть в тебе самой. Вот мы сегодня репетировали «Бесприданницу». Моя коллега Лиза играет Хариту Огудалову, мать Ларисы. Нам нужно было выстроить сцену так, чтобы зрителя тошнило от её жадности. И ведь получилось! Лиза к концу второго часа