Рубеж - Инди Видум

нынешнюю ситуацию было нельзя. Я обезглавил часть веток скверников (о чем, надеюсь, никто никогда не узнает), но есть те, о ком я попросту не знаю, мои возможности невелики — уж точно меньше государственных. А еще мне ставят палки в колеса именно на уровне государства, что я и пытаюсь донести до князей.

— Нужно призвать к ответу императора, — сказал Молчановский. — Пусть объяснит, почему допустил.

— Он не обязан являться по первому нашему требованию, — важно сказал один из князей.

— Почему это не обязан? — возмутился Арсентьев. — Как раз обязан. Мы его поставили, он обязан перед нами отчитываться. А он занимается тем, что ущемляет наши права. Решает, кому быть князем, а кому нет. Вы уверены, что не станете следующим князем, чья реликвия будет повреждена из-за небрежения императора своими обязанностями, и кому после этого скажут, что он уже права на титул не имеет?

Завернул он красиво, напрочь сняв с себя ответственность за повреждение собственной реликвии, при этом намекнув, что сделано это было по приказу императора. Поскольку он точно в глазах присутствующих имел вес поболее моего, то к его словам прислушались и приступили к обсуждению письма к императору.

— Предлагаю на это заседание пригласить еще патриарха, — спохватился я. — Уверен, ему тоже будет что сказать по этому поводу. Разрушение реликвий — это внутриимперская проблема, она не сводится к проблемам конкретного княжества.

— А то мы не знаем, что патриарх тебе благоволит, а ты ему взятки автомобилями делаешь, — пробурчал Куликов.

— Патриарх мне благоволит не за взятки, а по делам моим, — ответил я. — И вы это прекрасно знаете, Василий Петрович. Как и то, что подарок патриарху я сделал из уважения и в благодарность за уже оказанную помощь. То, что делает Церковь для людей в княжествах, близких к зоне, неоценимо.

— Красиво поешь, — пробурчал он.

— Не думаю, что патриарх нуждается в моей защите, — отрезал я.

— Василий Петрович, дорогой, это уже на самом деле перебор, — сказал один из князей. — Патриарх Мефодий известен своей неподкупностью. Оскорбляя его — вы оскорбляете церковь. А оскорбляя церковь, вы можете лишиться ее поддержки.

— Вы прекрасно понимаете, что я хотел сказать, — попытался отыграть обратно Куликов, сообразивший, что нападок на церковь ему не простят. — Что Воронов рассчитывает на поддержку церковью своей кандидатуры.

— Кандидатуры в чем, Василий Петрович? — удивился я. — Речь-то идет о том, чтобы заставить императора выполнять свои обязанности. Заручиться в этом деле поддержкой церкви необходимо.

Вернувшийся Валерон ткнул меня в ухо, чуть не заставив вздрогнуть от неожиданности — вот уж Куликов бы порадовался такому, не преминул бы заметить, что у меня нервный тик, говорящий о серьезных заболеваниях.

— Всё, почистил, — сообщил Валерон. — Там у него еще перина была. Я подумал, что это лучше подушек. Подушки я тоже забрал. А еще коробку конфет и золотые подсвечники с вензелями.

На этом он не останавливался и принялся перечислять всё, что он изъял из комнаты Александра Федоровича. Перечисленного было настолько много, что вряд ли посчитают, что хозяин апартаментов забрал всё лично. Для комфортного пребывания где-то в секретном месте, пока скандал не уляжется — такую версию выдвинула одна из газет. Мол, не любят Свягины встречать опасности лицом к лицу.

— Отправляем письмо патриарху с просьбой прибыть и отправляем письмо императору с требованием появиться, — предложил Молчановский, полностью вернувший себе властность. — Пусть держит ответ.

— Это император, — проблеял Гуляев. — Он не обязан перед нами отчитываться. Он стоит выше.

— Мы Свягиных поставили надзирать за исполнением законов, мы их и уберем, — заявил Молчановский. — Поскольку они не справляются с обязанностями, зачем нам его держать? В качестве красивой картинки? Так у нас есть картинки и покрасивее. Нам дело нужно, а не парадный портрет. Я требую призвать императора к ответу. У меня погибла почти вся семья, и есть основания считать, что к этому приложила руки семья императора.

— Но… — опять проблеял Гуляев.

— По указу императора вы уже фактически не князь, — отрезал Молчановский. — Вам слова не давали.

— Так и вы тоже! — возмутился Гуляев. — Вы, Михаил Илларионович, нонеча без реликвии, а значит, в точности в таком же положении, как и я.

— У меня есть год на исправление ситуации, а у вас нет, — ехидно сказал Молчановский.

Вид у него при этом был настолько высокомерный, что сразу стало понятно, почему его не любили среди князей. Надо же, как он быстро оправился.

— У меня еще есть время, — вякнул Гуляев.

— Сдается мне, ежели вы за десять лет ничего не смогли изменить, то и несколько месяцев вам не помогут. Вы — не князь.

И они внезапно начали ругаться. Гуляев вопил, топая ногами и брызгая слюной во все стороны, так что вокруг него образовалась зона отчуждения — никому не нравится, когда на него плюют в прямом или переносном смысле. Молчановский же бросал реплики с барской снисходительностью, как будто не у него из имущества остался только особняк в Святославске.

Тем временем Арсентьев с группой других князей принялся составлять письмо к патриарху, и ко времени, когда Гуляев выдохся, письмо было представлено на суд общественности, одобрено и отправлено по адресу. Патриарха просили прибыть немедленно, и, как мне казалось, он не задержится.

Но император появился раньше, поскольку идти ему до нас было всего ничего, а прятаться дальше он не мог — иначе потерял бы власть однозначно. Пришел он с гордо поднятой головой, причем не один, а с императрицей, на лице которой была написана решимость драться за свое место до конца. Но напрягло меня не это и даже не хорошо прокачанные навыки нападения и защиты, которые она никогда ранее не демонстрировала. Напрягло меня то, что клятва у нее была не супругу, а Ольге Юрьевне Свягиной. Это как ее должны были прижать?

Глава 16

Императорская чета проследовала в президиум и уселась. Императрица нашла меня взглядом и зафиксировала в прицеле. Я засомневался, что она начнет боевые действия немедленно, прямо при свидетелях, но всё равно стало неуютно.

— Я смотрю, здесь заговор назревает, — усмехнулся император.

Он старался выглядеть добреньким и всепрощающим, но я видел: он боится. А если это заметил я, заметили наверняка