День Советского Сурка - Адам Хлебов

— Марина! — рявкает он. — Я тебя обыскался! Ты где была? Что у тебя общего с этим… с этим?

Марина вытягивает свою руку из моей, словно провинившаяся школьница.

А потом тихо шепчет,

Слышу фразу, которую уже давно не произносят в моём «прошлом» времени:

— Да он заколебал меня!

— Да пошли ты его уже куда подальше!

— Не могу, меня в райкоме комсомола не поймут, к тому же его отец — секретарь райкома партии. Он мне всю карьеру зарубит.

— Тогда сочувствую.

Она смотрит в сторону Николая, выдавливает из себя улыбку и машет ему рукой:

— Николай Сергеевич, я уже бегу! Я тут агитационную работу проводила!

Потом поворачивается ко мне и тихо добавляет:

— Я пойду, встретимся в универсальном концертном зале. Знаешь, где он?

Я киваю в ответ.

— Не опаздывай.

Я решаю не повторять своих ошибок вчерашнего дня.

На этот раз сажусь не на задний ряд, а прямо рядом с Мариной — на свободное место через кресло от неё.

Она видит меня и улыбается:

— Алексей, вы пришли! Надеюсь, вам очень понравится наш концерт.

— Мне уже нравится, потому что у меня такое замечательное соседство, — говорю я.

Николай пускает в мою сторону гневные молнии, но мне с Мариной наплевать.

Когда он отворачивается, я строю ему адские рожи.

Она смеётся.

Но стоило только начаться выступлению, как я начинаю замечать, что Марина забывает про меня.

Вижу, что взгляд её прикован к сцене.

Там уже выступает тот же самый казачий хор.

Солист — этот ублюдочный казачок с закрученными усами, который увёл вчера Марину у меня из-под носа — поёт страстно, с вызовом, и его взгляд направлен прямо на Марину.

Она улыбается ему, наклоняет голову, поправляет волосы.

Николай сидит с другой стороны от неё, сжимает подлокотник кресла. Его лицо краснеет.

Я чувствую, что снова начинаю терять контроль над ситуацией.

Пару раз в промежутках между номерами я пытаюсь заговорить с ней, но Николай каждый раз опережает меня.

Он будто борется со мной за её внимание. Номера тянутся, наконец концерт заканчивается.

Солист сходит со сцены, держа в руках букет цветов. Он выглядит просто роскошно по сравнению с моими ромашками.

Казачок снова направляется прямо к Марине. Протягивает ей цветы, она принимает их с улыбкой. Потом этот усатый урод берёт её под руку, и Марина встаёт, готовая уйти.

— Марина! — я тоже встаю, пытаясь привлечь её внимание.

Но она снова не смотрит на меня. Её глаза сияют, когда она смотрит на казачка. Николай хватает её за руку:

— Марина, я тебя провожу!

Она резко вырывается, голос звенит на весь зал:

— Ты мне никто! Отвали уже!

— Марина! Так нельзя, что люди подумают?

— Сказала — отвали! Нечего мне указывать, как себя вести и с кем общаться!

Я смотрю на неё, на казачка, на Николая. Неужели всё повторяется?

Марина проходит мимо меня под руку с казачком. Я не выдерживаю

— Марина, — говорю я, делая шаг вперёд. — Можно тебя на секунду?

Она останавливается, поворачивает голову. Её взгляд — холодный и уставший.

— Лёш, давай не сегодня, хорошо? Поговорим завтра.

Внутри всё закипает. Я чувствую, как адреналин разгоняет кровь, и упрёки вырываются сами собой:

— Завтра? Ты понимаешь, что завтра не наступит⁈ Завтра никогда не наступает!

Она смотрит на меня с удивлением, даже с лёгким испугом. Но я уже не могу остановиться. Казачок делает шаг ко мне, кладёт руку на моё плечо и слегка отталкивает:

— Парень, успокойся. Иди проветрись. Нельзя же так. Или тебе объяснить по-другому?

Я смотрю на его руку на моём плече, потом на Марину. Она уже отводит взгляд, прижимается к казачку.

Скидываю его руку, готовый влепить ему в рожу. Но он прищуривается, мы смотрим друг на друга, а потом Марина его оттаскивает, зло сверкая на меня глазами.

Я чувствую себя последним идиотом. Внутри — пустота и злость.

Они удаляются и выходят из зала.

Вот сука! Всё повторяется.

Я попытался изменить ход событий, нарвав цветов, сводив в кино, сев рядом на концерте, но это не помогло.

Она уходит с казачком, проходит мимо меня, и я снова остаюсь ни с чем. Получается, что мои усилия только подготовили почву, разогрели Марину для ухода с казачком.

Николай тоже обалдевший от её поведения смотрит на меня как побитая собака.

— Слышь, Колян. Выпить хочешь? — спрашиваю я второго секретаря.

Тот кивает.

— Деньги есть?

— Есть.

— С меня проход и стол, с тебя всё остальное. Идёт?

— Идёт!

— Пошли!

У входа — огромная очередь.

Слышу, как болельщики обсуждают итоги матча!

— Зазря кум с нами не поехал. Такой матч пропустил.

Обсуждают те двое, что вчера предлагали мне пропадающий билет.

— Какой счёт? — спрашиваю я, протискиваясь с Николаем мимо них.

— Два-ноль, мы ЦСКА обыграли!

Они явно в хорошем настроении после победы.

— Поздравляю.

Второй комментирует:

— Но самый смак — это была дивчина, которая по полю бегала.

— В чём мать родила! Менты долго за ней бегали, потом всё же поймали, скрутили.

Получается, что некоторые события неизменны. Посмотрим, чем закончится день в ресторане.

Пробираюсь с Николаем ко входу в ресторан.

— Не отставай, — требую от него.

Он протискивается за мной, я же теперь совсем не обращаю внимания на возмущение толпы. На грубые толчки отвечаю также.

Как ни странно, толпа начинает расступаться.

Я сую швейцару пятёрку, тот смотрит на купюру, потом на меня, потом на очередь, которая недовольно молчит.

Его рука уже сжимает деньги, и он отступает в сторону, пропуская нас с Николаем внутрь.

В ресторане — дым коромыслом. Свободных мест нет. За столиками сидят люди, официантки снуют между ними, кто-то уже танцует на танцполе. Наташи не видно.

Я ловлю за рукав официантку, которая проносится мимо с пустым подносом.

— Наташа обещала мне место оставить. Я Алексей.

Сую ей в руку ещё пять рублей.

Она качает головой:

— Да, сейчас организую.

Через десять минут мы сидим вдвоём за отдельным столиком, перед нами бутылка водки, две рюмки, закуска.

Соседи, которым я вчера рассказывал про то, как нужно строить бизнес, сидят у меня за спиной.

Я слушаю, как пьянеющий Николай изливает мне душу.

Он говорит быстро, сбивчиво, то и дело хватается за рюмку, опрокидывает в себя, не жуя.

— Ты не понимаешь, Лёха… Ты вообще не поймёшь меня, — он таращится на меня мутными глазами. — Я же для неё… Я ради неё готов всё! Понимаешь? Всё! Она бы у меня как у Христа за пазухой жила! Я её на руках носить готов! А она…!

Он стучит кулаком по столу, рюмка подскакивает. Соседние столики недовольно озираются. Я молчу.

— Я же её к родителям привёл, — продолжает он, и голос его становится жалобным, почти детским. — Прямо так и сказал: «Мама, папа, это Марина». А она… она взяла и при них заявила!