День Советского Сурка - Адам Хлебов

Раскрываю «Известия», смотрю на дату: двадцать шестое июля. Я больше не питаю иллюзий. День зациклился. В фантастике это называется петлёй времени.

Похоже, что я тут надолго. Ну и хрен с ним, с этим двадцать шестым июля. Николай не сумел отгадать и трети слов в кроссворде.

Сегодня я всё сделаю по-другому. Сегодня я не позволю ей уйти — она сама потащит меня в постель. Дежурная открывает ресторан:

— Завтрак начался, проходите, товарищи!

Показываю карту гостя, прохожу на своё место. Почти не смотрю на Наталью.

Сцена между ней и Николаем разворачивается как по нотам — его требование подать яичницу с беконом, истерика, её издевательский ответ про «перепелов и севрюгу», его багровое лицо. Мне плевать. Я просто жую бутерброд и смотрю в окно.

Наташи нигде не видно. Не вижу смысла ее ждать и оповещать о том, что денег с собой у меня нет.

Закончив завтрак, оставляю карту гостя на столе и выхожу из ресторана.

Подхожу к стойке администратора, кладу ключ на стойку. Администраторша поднимает на меня глаза:

— Не потеряйте карту гостя, вам должны были её утром принести, молодой человек.

— Да-да, всё в порядке, мне дежурная отдала.

— Без карты вам не выдадут ключ от номера.

— Да, конечно. Спасибо.

Выхожу из гостиницы.

На стене — барельеф с Олимпийским Мишкой. Трогаю его нос на удачу. Московское солнце бьёт в глаза.

Направляюсь к метро «Спортивная». Но теперь без спешки.

Я уже не боюсь опоздать на встречу к Шатову. Всё повторяется, значит, можно не напрягаться. Глобально ничего не изменится.

Вижу у входа в метро тех самых качков. Они уже докапываются до Шатова.

Прохожие пускают едкие комментарии по поводу внешности моего приятеля.

— Ишь, разоделся как клоун! — бросает старуха-провокатор. — Запустил себя, ходит как лахудра!

— Не поймёшь — парень или девка. Отрастил космы, видимо, ума совсем нет.

Качок с толстой шеей хватает парня за жилетку, тянет на себя.

— Снимай эту дрянь, понял? Пока я тебе голову не открутил.

Всё это я уже слышал.

Мой приятель сутулится, опускает глаза. Шатов выглядит жалко на фоне этих быков.

Он взглядом просит меня о помощи.

Один из качков бьёт Шатова под дых. Жертва складывается пополам, хрипит, хватается за живот.

На этот раз не вступаю в разговоры, а действую по принципу «если драка неизбежна — бей первым». А она, как я уже убедился, неизбежна.

Просто подхожу сзади и молча луплю кулаком одного из них в ухо. Получается неплохо, его голову отводит в сторону от удара, но, к сожалению, сбить его с ног мне не удаётся.

Второй тут же разворачивается и бьёт меня. Удар приходится в губы. Дальше — всё как вчера и в предыдущие дни.

Я на земле, меня пинают ногами. Бабка-провокатор кричит «милиция!», качки убегают.

Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок и сплёвывает:

— Ещё раз здесь увижу — убью.

— Пошёл ты! Ублюдок! — отвечаю ему. — Я тебя ещё сам найду!

Качки в клетчатых штанах разворачиваются и уходят быстрым шагом, растворяясь в толпе.

Чувствую боль в рёбрах, в руках, в спине. Губы саднит, во рту вкус железа.

Шатов, как всегда, исчезает в начале драки. Сейчас мой корефан вне поля зрения, но я знаю, что он появится, как только поймёт, что опасность миновала.

Я поднимаюсь, отряхиваюсь. Через минуту Шатов тут как тут, смотрит на меня виновато.

Я не спрашиваю, где он был, почему сбежал. Просто объясняю:

— Деньги отдам позже.

Шатов канючит как всегда.

— Лех, — продолжает Шатов, подходя ближе, — мне деньги нужны. Мать сказала, что больше до конца месяца ничего не пришлёт. Мне хлеб купить не на что, я со вчерашнего дня не ел.

— Поехали на Арбат, я там заработаю и отдам. Сейчас нужны деньги на проезд.

Он кивает. Мы спускаемся в метро.

Поезд прибывает на платформу и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.

«Уууу-ууу-уу-у»

Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.

В вагоне я вижу Беллу. Она стоит у двери, смотрит в окно, но я знаю, что она меня заметила.

Сегодня я не буду к ней подкатывать. Оба прошлых раза оставили неприятные воспоминания, несмотря на её женскую привлекательность.

Настроение — дерьмовое. Снова панки, художники, кришнаиты. Конфликт ларечников. Если раньше он вызывал интерес, то теперь — неприязнь к обоим.

Иду по Арбату и понимаю, что не хочу даже начинать петь.

Никто не оценит моей песни. Она хороша только в будущем и только в контексте.

Сорок тысяч мужиков одновременно поют девчачью песню перед матчем любимой команды. Никто не может объяснить, почему она им полюбилась.

Анекдоты кажутся тупыми, люди — серыми, всё — бессмысленным. Для того чтобы выступать, нужен хоть маломальский вдохновение, кураж.

У меня его просто напросто нет.

Я прекрасно знаю, что будет дальше. И какими бы абсурдными ни казались мои дальнейшие действия, я чётко следую своему не очень элегантному плану.

Дожидаюсь окончания выступления троицы.

Они собирают деньги, кланяются, публика начинает расходиться. Даже не пытаюсь сегодня выступать. И зарабатывать тоже.

Улучив момент, подбегаю, выхватываю коробку из рук одного из них и бегу со всей мочи.

Расчёт прост. Я не трачу лишних полчаса на своё выступление перед зрителями, а значит, и десантник не должен присоединяться к погоне.

За мной погоня. Похоже, что всё как вчера. Выбрасываю коробку на бегу. Деньги комедиантов распихиваю по карманам, теряя часть во время погони.

Но я не учёл две важные детали. Во-первых, теперь меня с самого начала преследуют не один пьяный комедиант, а три трезвых.

Мне очень и очень сложно от них оторваться и маневрировать среди людей, мирно гуляющих или идущих по своим делам по Старому Арбату.

Во-вторых, я не знаю, по какому принципу устроена эта чёртова петля времени, но вижу, что десантник снова оказывается у меня на пути.

Снова перепрыгиваю через аккордеонистку, едва не перевернув её футляр с деньгами.

Ныряю в подворотню, пугаю парочку, впрочем парень мне снова бескорыстно помогает. Как обезьяна, ловко взбираюсь по лестнице на крышу, её помятости и ржавчина стали почти родными и узнаваемыми.

Скачу по крыше, как сайгак, издавая неимоверный шум. Перепрыгиваю через переулок. Бэлла снова предлагает укрыться у неё.

Соглашаюсь, но даже не пытаюсь с ней разговаривать. Кажется, ей даже немного обидно — моя необщительность похожа на грубость.

Но мне всё равно. Я просто сижу в её мансарде, смотрю в окно и жду, пока стихнут голоса преследователей.

Но моя импровизация с похищением неожиданно приводит к изменениям в событиях.

Один из комедиантов не верит Бэлле на слово и перепрыгивает с той стороны переулка на эту.

Правда, ему не хватает сообразительности или наглости проверить помещение мастерской. Он лазает некоторое время по крыше, а потом спускается по другой пожарной лестнице.

Всё это время