День Советского Сурка - Адам Хлебов

— Вообще-то, молодой человек…

— Знаю-знаю, моего тут только барахло в чемодане и писюн, остальное общее, социалистическое. Не будьте единоличником!

Я ему весело подмигиваю.

— Я ещё раз прошу прощения, просто я к девушке на свидание тороплюсь. Я Лёха! Алексей Кириллов, студент. Точнее, ещё пока абитуриент.

Мужик с лицом Маковецкого мотает головой:

— Эх, молодёжь, молодёжь… — представляется и спрашивает: — Горемыкин Павел Дмитриевич. Хоть красивая?

— Ещё какая! — пожимаю ему руку.

— Ну тогда удачи!

— А вы когда съезжаете, Павел Дмитриевич?

— Не дождёшься! И да, лоботряс, не смей больше трогать мой бритвенный станок! Понял?

— Понял, отдыхайте на здоровье!

— Я тут твой паспорт нашёл…

Но я уже его не слышу и выхожу в коридор. Мне нужно что-то придумать с местом для свидания, я уже и забыл, с этим у молодёжи бывают проблемы.

А в принципе, Горемыкин мужик ничего, если не читает нотации.

Теперь нужно найти Марину. Это проще простого: планирую спуститься и под предлогом комсомольских дел выведать у дежурной, в каком номере она поселилась.

Но делать этого мне не приходится, потому что вижу, что Марина сидит в вестибюле и читает книгу.

На ловца и зверь бежит.

— Доброго дня, сударыня! — подхожу я к ней поближе. Наклоняюсь, чтобы она почувствовала запах благоухающего парфюма. Одеколон следака по особо важным делам кажется мне сногшибательным.

Она поднимает взор, и её лицо озаряет улыбка.

— Вы…

— Я… Скучаете?

— Не то чтобы скучаю, читаю книгу.

— А где ваш ухажёр?

Она улыбается ещё шире.

— Коля? — машет ручкой. — Бросьте, какой он ухажёр? Коллега по обкому комсомола. Я, кстати, запомнила, вас Лёшей зовут, верно?

Сейчас она будет меня звать на вечерний концерт, поэтому я форсирую события.

— Всё верно, Марина. Алексей. Какие у вас планы на ближайшее время?

— В восемь концерт, я хотела вас пригласить.

— Я с удовольствием приду, а сейчас вы не хотели бы мне составить компанию и сходить на сеанс фильма «Челюсти» про акулу?

Она начинает сомневаться.

— Боюсь, что времени у меня…

Так, Кириллов, смелее!

Нельзя давать ей ни малейшей возможности слиться, поэтому я продолжаю атаку.

— Фильм идёт час с хвостиком, это недалеко, буквально десять минут пешком, мы точно успеем вернуться к восьми вечера. Даю голову на отсечение! Я вас приглашаю. Если вы откажетесь, то это будет для меня величайшей трагедией!

Она улыбается, вижу в её глазах желание сходить на фильм.

— Я слышала про этот фильм.

— Книгу не читали?

— Да! Конечно, читала!

— В «Иностранной литературе» за 1984 год? Два месяца стояли в очереди?

— Алексей, вы меня пугаете, вы экстрасенс?

Экстрасенс? Вспоминаю фамилии, которые называли родители: Чумак, Кашпировский, Джуна. Мама считала их целителями, а папа — шарлатанами.

— Нет, нет, я не экстрасенс, но немного умею предсказывать будущее. Марина, не переживайте! Мы точно успеем к восьми.

— Точно?

— Успеем на сто процентов, ну если на Москву не обрушится гигантский метеорит или не начнётся третья мировая. Даю голову на отсечение. По рукам?

Я протягиваю ей руку.

— Хорошо! — соглашается комсомолка и протягивает в ответ.

Помогаю ей встать. Целую руку. Она в отличие от Наташи и Бэллы не стыдится этого и даже принимает этот элемент ухаживания как должное.

Сердце бешено колотится в груди. Неужели мой план работает? С трудом сдерживаю ликующий вопль.

Марина обворожительно улыбается:

— Мне нужно подняться в номер, оставить книгу и взять сумочку.

— Отлично! Вас проводить?

У меня мелькает мысль о том, что мы можем обойтись без кино. Но Марина улыбается и качает головой.

— Нет, не стоит.

Сдаю свой ключ на стойке администратора, отхожу к киоску с сувенирами. Марины долго нет, и я начинаю переживать. Уж не передумала ли она? Чтобы отвлечься, наблюдаю за людьми.

На журнальных столиках в вестибюле стоят хрустальные пепельницы.

В вестибюле пахнет табаком, женскими духами, кухней ресторана.

Удивительно, но мужчины курят прямо в здании гостиницы.

За эти два дня в 1987-м я начал привыкать к обстановке, но никак не могу привыкнуть к тому, что люди курят повсеместно.

Чем ещё отличается время, в которое я попал, от моего прошлого?

На улицах меня уже не удивляют строгие взгляды рабочих и крестьян с плакатов с лозунгами, отсутствие вывесок и рекламы. Это даже больше плюс, чем минус.

Не хватает привычных магазинов, супермаркетов. Но если разобраться, всё необходимое из еды я могу купить в местных советских гастрономах или продуктовых магазинах.

Допотопный транспорт и обстановка в целом перестала раздражать ещё вчера. К очередям я тоже уже привык.

Пожалуй, пока не могу привыкнуть к товарам-клонам в государственных магазинах, которые я посетил на Арбате. На витринах может встречаться один вид тушёнки в банках или ананасов в собственном соку, из которых выстроены гигантские пирамиды.

Вроде товарное изобилие, а на самом деле очень скудный ассортимент.

Наконец из лифта выпархивает Марина. Она подкрасила глазки и нанесла тени. Переоделась в свободный сарафан.

— Оу, у вас шикарный макияж, сударыня! Теперь я понимаю причину задержки.

Раскрасневшаяся, она вдруг смеётся — звонко, по-девичьи.

— Ой, прости, Лёш! Что опоздала. Я так торопилась…

Она хороша.

— Пошли?

Я улыбаюсь, разглядывая её фигуру.

Она прищуривается, разглядывая меня, замечаю, как взгляд мимолётом охватывает мою фигуру:

— А мы точно успеем вернуться к мероприятию?

— Конечно.

Мы направляемся к выходу. На улице подставляю предплечье, она берёт меня под руку, и я чувствую, как начинаю сходить с ума.

Её грудь, точнее сосок, трётся о плечо чуть выше моего локтя.

И от этого у меня закипает кровь, как вода в радиаторе в жаркий день. Представляю, как я её…

Марина прерывает мои мечтания и неожиданно спрашивает:

— А ты… ты комсомолец?

Я на секунду замираю. Что ответить? Только правду. Я медленно качаю головой.

— Нет.

В её глазах мелькает не осуждение, а искреннее недоумение — будто я сказал, что не верю, что Земля круглая и что она вращается вокруг Солнца.

Она хочет убедиться, что не ослышалась:

— Ты точно не состоишь в рядах ВЛКСМ?

— Нет.

— Как… не состоишь? — она смотрит на меня, как на первоклассника. — А разве ты не веришь в светлое будущее? В то, что мы построим коммунизм, что для этого каждый должен трудиться на благо общества? Что нужно быть честным, правдивым, скромным — и при этом смелым, когда надо? Что если ты не с нами, значит, ты… ну, не против, конечно, но как будто в стороне?

Она говорит быстро, сбивчиво, но каждое слово для неё не просто заученная фраза, вижу — она в это верит по-настоящему, с той самой наивной пылкостью и пафосом, которые можно увидеть только в старых советских фильмах.

Её интонация сбивает меня с толку — в моём времени она казалась бы смешной, я с трудом сдерживаю смех.

Она замечает это, и