Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

Что-то было во всем этом таинственное и не очень веселое. Тайны не бывают вообще слишком веселыми, хотя бы потому, что для их разгадки нужно быть серьезным. Нужно управлять задачей. Этого никто не мог по причинам вполне объяснимым.

— Несет нас на пороги, на водопады, — как говорил Веселуха. — И я ничего не могу сделать! Я могу только расслабиться и получать удовольствие.

Но и этого Веселуха уже, пожалуй, не мог, потому что рынок каждый день уносил его по бездорожью вверх еще на пять пунктов, и только тщетно выпивал директор каждый день с утра и вечером по несколько рюмок коньяку.

— Я сопьюсь, — утверждал он Алисе, хотя допьяна в эти дни не пил, — они взвинчивают, скоро мы ахнемся, если так дальше будет продолжаться, я сопьюсь, право.

— Спился бы, если бы человеком был, — отвечала Алиса из сонной постели, перевертываясь с боку на бок.

— А то я не человек? — подозрительно спрашивал Веселуха, косясь в зеркало.

Но там отражался тот же Веселуха, с волосами цвета светлого металла, с серыми горячими глазами. И гитара не замирала в его руках, слушалась его по-прежнему.

— Если я не человек сейчас, я им и не был, — успокаивался Веселуха.

Сердце его разгоралось.

На Масленицу губернатор и чиновники уговорили Рябинина и Пашу предложить Веселухе пригласить в Петербург президента Тугина и его свиту.

— Пусть Владимир Борисович увидит, как похорошела его родина, — осторожно утирая рты блинами, предложили сановники. — Может быть, он решит перенести столицу к ним. И губернатор Москвы Мусин-Трушкин утрется.

— Вас хорошо кормят, — сумрачно ответил Рябинин. — Еще и тесать ваше самолюбие — нет уж! Впрочем, я доложу о вашем желании.

Паша и Рябинин и не ожидали, что Веселуха согласится на это предложение; но Ян Владиславович, видимо, подумал, что Альберт Ферг может обидеться, если не сделать уж совсем никакого официального жеста, и согласился.

Тотчас президент дал ответ, что приедет на Прощенное воскресенье, и начались приготовления. На шоссе от аэропорта к городу было выстроено пять огромных каменных ворот; честнейшие из гаишников были поставлены там в памперсах, дабы не приходилось им отлучаться и долго бегать. Мороз еще не ушел из города, хотя немного ослабел, и погода стояла превосходная: ясная и солнечная. Самые красивые девушки репетировали для президента Тугина русский народный танец.

— Это будет торжество русской национальной идеи, — утверждал губернатор Рябинину. — Наше сотворчество, кульминация наших усилий.

— Ну-ну, не очень-то, — отвечал суровый Рябинин, запахивая пальто и отстраняя его.

Он ехал осматривать объекты, многие из которых были построены не вполне согласно прежним физическим законам. Ворота, например, стояли на основании из ивовых прутьев, а сверху на них был нахлобучен огромный остролистный венок, вырезанный из нержавеющей стали. Рябинин распорядился заменить его на настоящий лавровый, для чего ОМОН извел в городе весь лавр. Последний листик, которого не хватало для пышного венка, был выхвачен лично губернатором из супа у своей жены.

— Что же, — пытаясь отдышаться морозным воздухом, спрашивал Рябинин, — доволен ли будет господин Тугин, по вашему мнению?

— Да, — ответил губернатор, кивая и оглядывая округу, — все было облизано, солнце заходило поздно за синие заборы, за бревна и паруса, — его высокопревосходительство не может не быть доволен.

Недаром всякий русский человек способен, пролежав тридцать три года на печи, проврав и проворовавшись, вдруг преобразиться, как по мановению волшебной палочки, и стать — нет, не честным и добродетельным, но рваться к славе, махать молотом, действовать, творить и вытворять. В сущности, жизнь русского человека есть смена зимы (пиво, баня, преферанс при свете лучины) и лета (пахать, косить, молотить, колотушками провожать — и ни капли). Так и Петербург — так и вся Россия мгновенно перешла из стабильного состояния в нестабильное, сделала стойку.

Утро выводило ночь из сугробов. Солнце грело, по серединам улиц бежали ручьи, снежные шумные горы были свалены и таяли, снег сбрасывали с крыш, тарахтели сосульки. Наступило Прощенное воскресенье, и по лесам проступили весенние запахи. Преображенный Петербург ожидал приезда его высокопревосходительства Президента России Тугина.

А тот уже сидел в самолете, выглядывая из-за голубой занавески и, затаив дыхание, взирал, как близится земля. Машины блестели на стоянках вымытыми крышами, снега были необыкновенно белы и лились ручьями нежные огуречные запахи корюшки

— Как меня встретит Родина? — с усмешкой пошутил он Фергу, сидевшему рядом. — Я давно здесь не был!

Толпа, волнуясь, наблюдала за тем, как подали трап. Милиционеры в памперсах замерли по сторонам расчищенной дороги — вперед вышли Веселуха, Рябинин и губернатор. Сердце у губернатора совестливо билось: он, признаться, побаивался Тугина и его справедливости. Президент слетел по трапу, пожал руки губернатору, Веселухе внимательно заглянул в глаза, сделал шаг вперед — и замер.

Город, раскинувшийся внизу, под холмом, был чудо как хорош. Блестели шпили Адмиралтейства и Петропавловки; по высоким тугим мостам волнами ходили машины. В наснеженных реках солнце прогрело черные проруби. Нарядные люди приветствовали Президента поклонами.

— О! — воскликнул Тугин, вдыхая свежий ветер. — Господа, вы на славу поработали!

Оценив шутку, губернатор и чиновники засмеялись, а Веселуха понял, что Президент хотел сказать что-то более возвышенное, но постеснялся. Краска играла у Турина на щеках; он был поражен и смущен. Веселуха держался несколько в стороне, почтительно кланяясь вместе со всеми — в пояс.

И летели машины по Московскому сквозь пять ворот, украшенных лавровыми венками, и под каждыми воротами Тугин слегка пригибался, хоть и был невысокого роста: он хотел этим показать, что он-то проедет, а вот чин его — чин властителя великой державы — может и не пройти.

— Блеф, говоришь, Ферг? — вполголоса обратился Тугин к своему советнику, заметив его иронические усмешки. — А вот полюбуйся-ка на это; это не блеф, это Веселуха с губернатором весь Питер вот так отделали! Впрочем, нет, — Тугин протер глаза, — мне не верится! А ну как все это потемкинские деревни? Эй, останавливай!

— Никак нет, не велено, — испугался шофер.

— Тормози, тебе твой главнокомандующий приказывает.

Шофер затормозил. Весь кортеж затормозил, да так, что кое-кто чуть в лобовое стекло носом не въехал. Губернатор понял, в чем дело, щеки его покраснели, как морковка.

— Ой, Ян Владиславович! — перепугался он. — А вдруг да чего не так?

Веселуха не ответил ему: он видел, как