Мазурик - Дмитрий Шимохин

Псина, почуяв, что убивать ее прямо сейчас не планируют, окончательно осмелела и лизнула мой сапог.

— Да выгони ты ее, — буркнул Кот, подходя сзади. — Самим жрать нечего, еще блоховозов кормить.

Но я, глядя на собаку, невольно вспомнил наш ночной рейд, азартный лай.

— Пусть остается.

— Зачем? — удивился Кот.

— Затем, что вчера нас именно такие шавки от товара отогнали. Если кто чужой к сараю сунется — она хай поднимет.

Почесав псину за ухом, заметил, как та блаженно прикрыла глаза. Доброе слово и Кукле приятно…

— Только подкармливайте ее. Кто ее кормит — тот и хозяин. Тогда служить будет, а не просто так тут ошиваться. Выделите ей пайку из общака.

Столь бодро начавшееся утро продолжилось свинцовой тяжестью в затылке и песком в глазах. Вторая ночь без нормального сна давала о себе знать.

— Так, бойцы, — обратился я к своей сонной гвардии. — Мне надо в город, по делам. Вам задание: не сидеть пнями.

— А что делать-то? — тут же спросил Упырь.

— Пройдитесь по соседним заброшкам, по берегу пошарьте. Нам нужен инвентарь для абордажа. Багры, длинные палки, веревки, кошки. Все, чем можно зацепиться за высокий борт. Подушки из пеньки устройте, чтобы о борт баржи не биться, когда полезем. И еще — железо ищите. Листы кровельные, трубы, ведра дырявые — все тащите. Печку делать будем.

Упырь понятливо кивнул. Ему задача была ясна: тащи все, что плохо лежит.

Выйдя на Калашниковскую набережную, я сразу попал в совершенно иной мир. Если в сарае царила сырая, сонная тишина, то здесь жизнь била ключом. Набережная гудела. Скрипели обозы, орали приказчики, матеря грузчиков за каждый упавший тюк. Пахло зерном, мокрой пенькой, навозом и — одуряюще вкусно — свежим хлебом из пекарен.

Желудок предательски заурчал.

«Терпи, казак, — мысленно одернул я себя. — Сначала дело, потом плюшки».

Быстрым шагом я добрался до Валаамского подворья. Путь лежал мимо Мытного двора — настоящего ада для интроверта. Огромное пространство, забитое возами, гвалт такой, что уши закладывало. Воздух здесь был густым от запаха дегтя, махорки и пота. Кругом сновали люди. Случайно толкнувший меня разносчик буркнул что-то нелестное. Увернувшись, я скользнул вбок, нырнув в толпу, как рыба в воду.

В голове крутился список дел, длинный, как счет из ресторана. Первым пунктом значилась Варя. Ведь она — это золотой актив и будущий начальник цеха.

Добравшись до каморки, я постучал.

Засов лязгнул, створка приоткрылась, и в узкой щели показался заплаканный глаз Вари.

Вот тут я охренел.

По-хорошему, она уже должна была отсюда убраться. Я ведь оставил денег еще четыре дня назад. Не миллион, конечно, но на первый взнос за съемный угол и переезд вполне хватило бы. В моем понимании, любой нормальный человек, над которым висит угроза, уже сверкал бы пятками, со спринтерской скоростью удаляясь от этого гадюшника. Я, честно говоря, и шел сюда с одной мыслью — узнать у ее соседок новый адрес. А тут, оказывается, диспозиция не поменялась ни на йоту.

— Ты чего резину тянешь? — прошипел я, вваливаясь в прихожую. — Ты ходила искать новое жилье?

— Сеня… тише… — Она тут же заперла засов дрожащими руками. — Не можем мы съехать.

— В смысле — не можете? У вас что, кандалы на ногах?

— Соседки, Анфиса с Прасковьей, уперлись. — Варя шмыгнула носом. — Говорят, уплачено же до Покрова! Хозяйка денег не вернет.

Пришлось закатить глаза.

— Забыла, как белугой выла и от страха тряслась?

Варя отвела взгляд.

«Баба-дура».

Отодвинув ее плечом, прошел прямиком в комнату.

По углам на сундуках сидели Варины сожительницы, пили чай и посматривая на меня крайне недружелюбно.

— Слушай меня, Варя, — развернулся я девушке и, крепко взяв за плечи, проговорил, пристально глядя ей прямо в лицо: — Эти пусть хоть с майорским сынком в десны жахаются, их выбор. Ты должна была съехать! Ладно, теперь у меня для тебя иное предложение, от которого отказываются только полные дуры.

Она подняла мокрые глаза.

— Какое?

— Смотри: ты переезжаешь в мой приют. Я выбил тебе отдельную комнату. Слышишь? Не угол за занавеской, с соседками, а комнату. Тепло, сухо, никаких уродов, и ключ всегда у тебя в кармане. Будешь учить сироток шить. Я организую швейный цех. Живешь бесплатно, питание, опять же, казенное. Можешь шить на сторону для себя, никто слова не скажет.

Варя закусила губу. В ее взгляде мелькнула искра гордости и сомнения.

— Сеня, ты не понимаешь… — прошептала она. — Ведь я же не просто швея обычная. Я хочу стать… маршанд-де-мод. Модисткой то есть. Шляпки, капоры делать. Изящное все, красивое. И для этого мне клиенты нужны благородные, кто в галантерейности этой понимание имеет. К мадам Поповой дамы ходили, потому что адрес приличный. А в приют кто поедет? Да меня засмеют. Это тупик, Сеня.

«Маршанд-де-мод», надо же. Слово-то какое выучила.

— Репутацию, говоришь? — жестким тоном ответил я. — Репутацию ты по-любому потеряешь, когда тебя тут в коридоре зажмут да попользуют и не один раз, а потом будут рассказывать, как сама лезла. И пойдешь ты, маршанд-де-мод, с желтым билетом по Лиговке гулять. Там клиентов много, только платят они не за шляпки.

Варя побледнела так, что на висках проступили голубые жилки. Упоминание Сержа сработало как удар хлыстом.

— Клиенты, Варя, идут не на адрес, а на руки, — пришлось добить ее аргументом, в котором сквозило легкое лукавство. — Если руки золотые — хоть в подвал придут. А наведем лоск — будет у тебя свое ателье. Я тебе слово даю.

Варя задумчиво обвела взглядом комнату.

— У тебя пять минут. Либо берешь самое ценное и идешь со мной, либо я ухожу, а ты остаешься ждать визита барчука. И поверь, он вежливо стучать не будет. А потом готовься к желтому билету.

Варя метнула затравленный взгляд на дверь, потом на соседок. Страх перед пьяным ублюдком перевесил мечту о высокой моде.

— Ладно, схожу с тобой. Только посмотреть. Там правда все прилично, Сеня? Честно?

— Мамой клянусь, — кивнул я.

— У тебя ее нет.

— Ну вот зачем напоминаешь?

Приняв решение, Варя заметалась по комнате, сгребая в узелок ножницы, нитки и шкатулку