Мазурик - Дмитрий Шимохин

— Они уже не дети. Нет у них права на детство, забрали его, — жестко оборвал я. — Социализация мать ее.

— Социа… что? — не понял он.

— Закалка. Ваша задача — не уши им ватой заткнуть, чтоб они не дай бог не услышали нехорошего слова, а показать реально, как металл куется и чем пахнет улица. Они должны знать, где грязь, чтобы в нее не наступить. И не боятся нырнуть в нее с головой, если так надо для дела. Если это спасет жизнь.

Учитель уже открыл рот, но я продолжил, не давая ему вставить и слова.

— Мы покажем им все: и грязь, и кровь, и деньги, и разврат. И покажем, и расскажем… А уж они сами выберут — тянуться к свету или ковыряться в дерьме. Выбора без знания не бывает, учитель. Так что привыкайте. Им же легче будет, они не комнатные цветочки.

И, развернувшись, я вышел на крыльцо, оставив его переваривать. Сам же, опершись о стену, задумался, что еще надо сделать.

Минут через десять появилась Варя. Вид у нее был уже не такой брезгливый — комната с видом на сад и личной печкой сделала свое дело.

— Ну что, мадам «учитель шитья». Все устраивает?

— Я не «мадам». Все, да не все! — горделиво ответила она.

— Здрасьте — приехали. Что тебе опять не так?

— Ну, просто… Просто, Сеня, это тупик, — заявила она, нервно теребя ленту на шляпке. — Я разучусь. Кто сюда, в казенный дом, поедет шляпки заказывать? Я мечтала стать модисткой, как мадам Оливье на Невском. Но для этого практиковать надо. И когда мне учиться модам, если я буду сиротам портки штопать?

— Штопать портки — это пока, для начала, — парировал я. — А шляпки… Шляпки будут. Когда мы тебя раскрутим. Ну, сделаем известной то есть.

— И кто, скажи на милость, это устроит? — фыркнула она. — Ты?

— Не охренела ли ты часом, Варюшка? — протянул я по-доброму, глядя ей в глаза. — Может, ты уже модисткой стала. Когда ты в себя поверить-то так успела? Может, тогда в переулке, когда тебя там чуть не ссильничали. Или, может, когда Серж на тебя глаз положил и желтым билетом угрожал. Слушай сюда, мадам Оливье лиговского разлива.

Я начал загибать пальцы.

— Жалование — четыре рубля в месяц. Кстати, я тебе три дал, на комнату, которую ты сняла! Жилье — бесплатное. Еда — с общего котла, а Дашка должна готовить сносно. Итого чистыми у тебя на кармане — четыре целковых. На своей квартире ты столько отдавала только за угол с клопами. И дрова казенные… Опять же, ты меня знаешь: подкину разные штуки продавать, одежку перешивать. А если получится настропалить сироток шить что-то путное, что продать можно — тут вообще развернуться можно!

Варя закусила губу.

— Прости, — протянула она. — И спасибо, что заботишься. Ты хороший!

— Вот именно. А то найду китайца-портного, он мне за миску риса весь приют обошьет. Иж ты цаца, золотой колпак выискался.

— Я все поняла, сделаю.

— Вот и молодец, а то нос воротила.

Обернувшись, я свистнул Вьюну и Мямле, которые как раз закончили наполнять бочку и теперь вяло переругивались у забора, решая, где ломать.

— Эй, ломовые! Ходь сюды!

Парни подбежали, вытирая мокрые руки о штаны.

— Вы двое назначаетесь почетным эскортом. Надо перевезти вещи Варвары.

Вьюн расплылся в улыбке, почуяв возможность свалить за ворота, а Мямля просто шмыгнул носом, выражая готовность тащить хоть рояль.

Процессия выдвинулась на Гончарную.

Соседки сидели за столом и что-то шили.

— Ишь, прынцесса… — просвистела Прасковья в дырку меж зубов, когда Варя начала судорожно сгребать вещи. — Съезжает она… Ну валяй. Поглядим, как ты взвоешь через неделю.

— Не взвою, — буркнула Варя, запихивая в узел коробку с лоскутами. — А ты передавай привет Сергею Прокофьичу, как он опохмелиться изволит.

Прасковья поперхнулась и заткнулась.

Мы собрались быстро. Варя, Вьюн и Мямля, нагруженные узлами, вывалились в прихожую. Я шел замыкающим, теребя в кармане кастет.

И тут удача, которая, казалось, сегодня нам улыбалась, решила показать зубы. Дверь хозяйской квартиры с грохотом распахнулась. На пороге возник Серж. Барчук.

Зрелище было эпическое. Шелковый халат на голое тело распахнулся, явив миру впалую грудь и не самого свежего вида кальсоны в горошек. По роже этого типа было совершенно понятно, что похмелиться он не успел. От него разило так, что мухи падали на лету.

— Эт-то что за табор? — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд на Варе. — Куда намылилась… ик… потаскуха?

Варя вжала голову в плечи, пытаясь проскользнуть к выходу.

— А ну стоять! — взревел Серж, вдруг обретя пьяную прыть. — Ты мне за комнату должна! Отрабатывать кто будет⁈

Он сгреб Варю за руку, дернул на себя. Девчонка вскрикнула, коробка с лентами упала на пол, рассыпав по грязному паркету разноцветный шелк.

— Пусти! — взвизгнула она.

— Молчать, лярва! — брызгал слюной барчук.

Бить его в лицо было нельзя — останутся следы, мамочка поднимет вой, прибежит полиция.

Быстро шагнув вперед, я перехватил запястье Сержа, сжимавшее Варину руку. Достал кастет, наложил ему на костяшки кисти и двинул.

— А-а-а! — взвыл барчук, разжимая хватку и приседая от боли.

— Руки мыл? — ласково спросил я, глядя в его выкаченные от ужаса глаза.

— Т-ты кто⁈ — просипел он.

Резко оттолкнув его обратно в темное, воняющее перегаром нутро берлоги, я обернулся на пороге.

— Папка твой привет передает! Будешь себя плохо вести — встретитесь!

И, не желая продолжать дискуссию, захлопнул дверь прямо перед его носом. С той стороны послышался глухой удар и матерная ругань. Серж, видимо, не удержал равновесие.

— Ходу, — скомандовал я.

Быстро собрав рассыпанное, рванули. Вьюн и Мямля тащили узлы, оглядываясь на меня с благоговейным восторгом. Варя шла, размазывая слезы по щекам.

— Опозорил… — всхлипывала она. — «Лярвой» назвал… На весь дом орал… Теперь точно никто шляпку не закажет…

— Дура ты, Варя, — буркнул я. — И вообще, хватит пищать! Взрослая девушка…

Я шел чуть позади, и в моей голове, как в кассовом аппарате, щелкали цифры.

Дверь у Сержа хлипкая, держится на честном слове. Сам он пьян в лоскуты, сейчас рухнет досыпать и не проснется до обеда. Мамочка, судя по тишине, на