Сети влияния - Марк Блейн

Они отдали честь и вышли, полные решимости выполнить приказ. Авл проводил их долгим взглядом.

— Ты доверяешь этим мальчишкам такое важное дело?

— Я доверяю тем, кто верит в то, что мы делаем, — ответил я. — Эти мальчишки — будущее легиона. Они не испорчены коррупцией и старыми привычками. Для них это не рутина, а миссия. И они справятся.

Следующие два дня прошли в напряжённом ожидании. Я занимался текущими делами, проводил тренировки, анализировал донесения разведки, но все мои мысли были там, в разбросанных по границе поселениях. Каждый час, что проходил без новостей, казался вечностью. Я прекрасно понимал, что провал этой дипломатической миссии сведёт на нет все мои военные приготовления. Без поддержки местного населения мы были бы слепы, глухи и обречены на поражение в партизанской войне, которую нам неминуемо навяжут.

На третий день гонцы начали возвращаться.

Первым прибыл Кай. Его одежда была покрыта пылью, но лицо сияло от гордости. Он молча выложил на стол четыре свитка. На каждом стояла жирная, неумелая подпись и оттиск личной печати старосты.

— Йорг и его люди готовы хоть завтра идти в бой, — доложил он. — Они уже начали чистить оружие и спорить, кто будет командиром ополчения. Остальные тоже подписали без лишних разговоров. Сказали, раз уж Волчий Яр с нами, то и им бояться нечего.

Отлично. Цепная реакция, основанная на авторитете самого отчаянного из них. Я это предвидел.

Следом вернулся Гай. Вид у него был измотанный, будто он два дня без сна вёл судебный процесс.

— Магистр Герман — змея, — выдохнул он, опускаясь на стул. — Он два часа читал каждую статью. Требовал снизить долю провизии для патрулей, просил освободить его караваны от досмотра, намекал на особую благодарность за нашу сговорчивость в вопросах… скажем так, не вполне законного перемещения товаров.

— И что ты ответил? — спросил я, с тревогой глядя на четыре свитка в его руке.

— Я сказал, что единственная особая благодарность, которую он получит — это право торговать под защитой легиона. А если его караваны будут возить контрабанду, их будут сжигать вместе с товаром и охраной. Он долго думал, а потом подписал. Сказал, что порядок ему всё-таки дороже анархии.

Я усмехнулся. Герман был бизнесменом до мозга костей. И он выбрал меньшее из зол.

Последним, уже к вечеру, вернулся Деций. Он выглядел уставшим, но спокойным.

— Староста Борин ворчал три часа, — начал он свой доклад. — Говорил, что Империя только требует, а ничего не даёт взамен. Что его дед тоже подписывал какие-то бумаги, а потом пришли сборщики налогов и забрали последнее.

— Но он подписал?

Деций протянул мне последние четыре свитка.

— Подписал. Я сказал ему, что не прошу его верить Империи. Я прошу его поверить мне. И показал ему свой легионный жетон. Сказал, что если мы нарушим договор, он может прийти и бросить этот жетон мне в лицо. Это, кажется, его убедило.

Я взял последний свиток. Двенадцать из двенадцати. Все ключевые поселения приграничья теперь были связаны с нами официальным договором. Это была огромная победа, возможно, более важная, чем любая выигранная битва. Мы создали буферную зону, сеть союзников, которая станет нашей первой линией обороны.

Но, глядя на стопку пергамента на своём столе, я не чувствовал эйфории. Лишь тяжесть ответственности. Теперь я отвечал не только за своих солдат. Я отвечал за тысячи жизней этих упрямых, недоверчивых, но отчаянно цепляющихся за свою землю людей. И цена моей ошибки теперь возросла многократно.

Форт Железных Ворот изменился. За последнюю неделю он превратился из чисто военного объекта в нечто среднее между осаждённой крепостью и перевалочным пунктом для отчаявшихся душ. Поток беженцев, сперва тонкий ручеёк, теперь превратился в мутную, полноводную реку. Они шли из глубин Пустошей, неся на себе лишь узелки со скарбом, детей и тот особый, въедливый запах страха, пота и дешёвой похлёбки.

Я распорядился разбить для них временный лагерь под защитой внешних стен. Это было рискованно — толпа гражданских под боком у военного гарнизона в преддверии войны создавала массу проблем. Но я видел в этих людях не обузу, а бесценный ресурс. Каждый из них был носителем информации. Каждый взгляд, каждое слово, каждый слух могли стать тем самым кусочком мозаики, которого не хватало для полной картины.

Годы службы в Шестом управлении имперской разведки научили меня одной простой истине: война выигрывается не только на поле боя, но и в тишине штабных палаток, где анализируется информация. И лучшим источником информации всегда были люди.

Я организовал систему, которая повергла бы в шок любого имперского бюрократа, но была до боли знакома мне. На входе в лагерь всех прибывших встречали не солдаты, а медики. Первым делом — осмотр, еда и горячий отвар. Голодный и больной человек — плохой рассказчик. Лишь после того, как люди приходили в себя, их приглашали в отдельную палатку для регистрации.

Эту регистрацию я поручил Гаю, бывшему писарю. Его педантичность и умение работать с документами здесь оказались как нельзя кстати. Я научил его основам опроса: не давить, не торопить, задавать открытые вопросы. Мы разработали простой опросный лист, но главным инструментом были три вопроса, которые я вбил в голову Гаю и его помощникам:

1. Что вы видели своими глазами? (Только факты, никаких домыслов).

2. Что вы слышали от других? (Слухи, разговоры, приказы).

3. Что показалось вам странным или необычным? (Детали, которые не укладываются в привычную картину).

Каждый вечер Гай приносил мне стопку пергаментов с результатами опросов. Я читал их до глубокой ночи, отсеивая панические выкрики от зёрен истины. И зёрна были.

Старый фермер из предгорий, морщинистый, как печёное яблоко, рассказывал не о битвах, а о дороге. Странная дорога, магистр. Прямая, как стрела, через холмы и овраги. Наши-то тропы всегда вьются, огибают камень, ищут, где легче. А эту будто по линейке прочертили. И строят её быстро, днём и ночью работают, как муравьи.

Прямая дорога. Логистика. Это означало, что Серый Командир готовится к переброске крупных сил и тяжёлого снаряжения. Он не собирался идти налегке.

Молодая женщина, бежавшая из захваченного городка, шептала, трясясь от ужаса, не о сражении, а о том, что было после. Они повесили старосту на главной площади. Не за то, что сопротивлялся. За то, что сомневался. Повесили и заставили всех