Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

Живой. Ещё живой.

Это был мальчишка. Молодой, может, лет десять-двенадцать в человеческом пересчёте. Какой-то кошачий вид, серая шерсть, треугольные уши. Он был лёгким, слишком лёгким для своего роста, и когда я вытащил его из клетки, то почувствовал под ладонями каждый позвонок, каждое ребро. Его морили голодом. Долго и методично, пока от него не остались одни кости, обтянутые кожей и мехом.

— Держись, — сказал я, взваливая его на плечо. — Почти выбрались.

Он не ответил. Может, не слышал. Может, не мог. Может, уже был не здесь.

Путь наружу показался длиннее. Ноги заплетались, подворачивались на каждом шагу, и дым стал таким густым, что я не видел собственных рук. Дважды врезался в стену, плечом, потом лбом, и во второй раз чуть не выронил мальчишку. Упал на колени, и несколько секунд просто стоял так, пытаясь заставить себя подняться.

Давай, Артём. Давай, тварь ты упрямая. Ты сможешь. Ты должен.

Поднялся. Пошёл дальше. Одна нога перед другой. Не думать. Просто идти.

Снаружи мир качнулся и поплыл, будто я смотрел на него сквозь воду. Опустил мальчишку рядом с остальными, и пришлось схватиться за косяк двери, чтобы не рухнуть следом. Голова кружилась так, что земля и небо менялись местами.

Марек смотрел на меня. Он успел подняться, опираясь на стену, и лицо у него было серым от копоти и боли, но глаза оставались ясными. И в этих глазах было что-то, чего я раньше там не видел. Не жалость. Не страх. Что-то другое, чему я не знал названия.

— Артём, — сказал он тихо, и голос у него был странный, севший. — Хватит. Ты себя убьёшь.

Я посмотрел на него. Потом на мельницу, из окон которой валил густой чёрный дым. Потом снова на него.

— Ещё шестеро, — сказал я.

И пошёл обратно.

За спиной кто-то из гвардейцев негромко выругался. Кто-то другой сказал что-то, слов я не разобрал, но тон был странный. Не насмешливый. Не презрительный. Какой-то другой.

Мне было плевать. Шестеро. Там ещё шестеро, и я вытащу их всех, даже если сдохну в процессе.

Следующий заход я уже плохо помню.

Помню жар, который бил в лицо так, что кожа стягивалась и трескалась. Помню дым, который забивался в горло и не давал дышать, густой и едкий, будто я пытался вдохнуть горячую смолу. Помню, как полз вдоль стены, потому что идти уже не мог, и как обдирал колени о горящие доски, и как почти не чувствовал боли, потому что тело уже устало болеть.

Не останавливаться. Не думать. Просто ползти.

Клетка. Внутри кошка, молодая, моего возраста или чуть старше. Рыжая шерсть, острые уши, жёлтые глаза, полные такого ужаса, что смотреть в них было физически больно. Она вцепилась в прутья и не отпускала, шипела и плевалась, скалила клыки, и когда я попытался её вытащить, полоснула когтями по плечу так, что я почувствовал, как они входят в мясо и скребут по кости.

Боль была яркой и чистой, белой вспышкой перед глазами, и на секунду я просто замер, вцепившись в прутья и пережидая, пока схлынет. Потом разжал её пальцы один за другим, методично и терпеливо, как разжимают хватку утопающего. Она сопротивлялась, рвала мне куртку и грудь под ней, и шипела что-то, может, ругательства, а может, мольбы, но я не слушал. Просто тащил её к выходу, и плевать на когти, плевать на кровь.

Ты выберешься. Мы оба выберемся. Я тебя не брошу.

Обратно я полз медленнее. Руки подламывались при каждом движении, и несколько раз я просто падал лицом в доски и лежал, уткнувшись лбом в горячее дерево и пытаясь собрать силы для следующего рывка. Кошка хрипела рядом, уже не сопротивляясь, и это было плохо, это значило, что она наглоталась дыма и скоро отключится.

Давай, Артём. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты уже почти у выхода. Не смей подыхать, слышишь? Не смей.

Серый свет. Воздух. Холод.

Снаружи я упал на колени и долго не мог подняться. Тело просто отказало, как механизм, у которого кончился завод. Кошка выскользнула из моих рук и отползла в сторону, забившись под какой-то обломок. Шипела оттуда, тихо и хрипло, но мне было плевать. Главное, что она снаружи. Главное, что дышит.

Феликс стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. Лицо у него было странное, будто он видел что-то, чего не понимал. Что-то, что не укладывалось в его картину мира, где всё измерялось выгодой и политическими раскладами. Что-то, для чего у него не было готового ответа.

— Зачем? — спросил он тихо.

Я не ответил. У меня не было сил на ответы. Да и что бы я сказал? Что там, внутри, умирают те, кого я могу спасти? Он бы не понял. Для него это были просто химеры. Животные с претензией на интеллект.

Поднялся на ноги, покачнулся и едва не упал снова. Один из гвардейцев, молодой парень с веснушками на носу, дёрнулся вперёд, будто хотел подхватить меня под локоть. Капитан остановил его одним взглядом, коротким и жёстким, и парень замер на полушаге, опустив глаза.

Я посмотрел на капитана. На его обветренное лицо с сединой на висках. На глаза, в которых не было ни злости, ни презрения. Только непонимание. Тупое, искреннее непонимание человека, который смотрит на сумасшедшего и не может взять в толк, зачем тот делает то, что делает.

— Там ещё… — прохрипел я. — Остались ещё…

И пошёл обратно.

Этот заход был худшим.

Я полз вдоль стены, уже не считая шаги, потому что считать не осталось сил. Руки были в волдырях, кожа на ладонях лопнула и сочилась чем-то липким, оставляя тёмные следы на досках. Каждое движение отдавалось болью во всём теле, тупой, ноющей, бесконечной. Где-то справа что-то грохнуло и посыпалось, часть перекрытия обрушилась, и меня обдало волной жара, такой сильной, что на секунду я решил — всё, это конец.

Но это был не конец. Ещё нет.

Немного. Ещё немного, Артём. Двигайся.

Клетка. Внутри волк, молодой, может, лет четырнадцать-пятнадцать. Серая шерсть, вытянутая морда, уши прижаты к голове. Он забился в угол и скулил, тихо и жалобно, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Этот звук пробивался даже сквозь треск огня и грохот падающих балок, и от него что-то сжималось в груди.

Я рванул засов. Руки тряслись так сильно, что пришлось промахнуться несколько раз, прежде чем пальцы наконец сомкнулись на горячем металле. Дверца со скрипом отошла в сторону. Волк попятился,