Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

почувствовал, как кожа на ладони начинает припекаться. Надо бы отдёрнуть руку, подумал я отстранённо. Но ноги подкосились, и пришлось опереться сильнее, чтобы не рухнуть мордой в угли.

Огонь уже добрался до дальней стены и теперь пожирал сухое дерево с жадным треском, будто изголодавшийся зверь, которому наконец бросили мясо. Балки над головой стонали, и этот звук пробирал до костей, низкий и протяжный, как стон умирающего. Я знал, что они скоро не выдержат. Пять минут, может десять, и всё это добро рухнет мне на голову, и на этом героическая история Артёма Морна закончится очень… негероически.

Клетки. Где чёртовы клетки?

Я двинулся вперёд, вытянув руку и ощупывая воздух перед собой, как слепой в незнакомой комнате. Глаза слезились так, что я почти ничего не видел, только размытые пятна оранжевого и серого, которые плясали и смешивались в какую-то адскую кашу. Жар бил слева, значит, туда точно не надо. Справа было чуть прохладнее, градусов на пятьдесят, наверное, и я повернул туда, спотыкаясь о какие-то обломки.

Нога провалилась сквозь прогоревшую доску, и я рухнул на колено. Боль прострелила от лодыжки до бедра, острая и злая, будто кто-то воткнул мне в ногу раскалённый прут. Выругался сквозь зубы, выдирая ногу из дыры и чувствуя, как края доски обдирают кожу. Штанина затлела, и пришлось сбивать огонь голой ладонью, той самой, которая и так уже была в волдырях.

Встал. Стиснул зубы. Пошёл дальше.

Первую клетку я нашёл на ощупь. Пальцы обожгло о металлические прутья, которые нагрелись докрасна, но я не отдёрнул руку, а нащупал засов и дёрнул. Ржавое железо не поддалось, будто приварилось намертво. Дёрнул сильнее, вкладывая в рывок всё, что осталось от моих и без того скромных сил. Засов сдвинулся со скрежетом, от которого заныли зубы, и дверца клетки со скрипом отошла в сторону.

Внутри сидела птица.

Та самая, которую я видел раньше, с обрубками вместо крыльев. Она скорчилась в углу клетки, поджав под себя тощие ноги, и смотрела на меня круглыми глазами, в которых плясали оранжевые отражения пламени. Взрослая химера, ростом мне по плечо, но сейчас она казалась меньше, потому что съёжилась так, будто хотела исчезнуть, вжаться в стену и перестать существовать.

Перья торчали в разные стороны, грязные и свалявшиеся, а там, где когда-то были крылья, остались только культи, криво зажившие и покрытые розовыми рубцами. Кто-то отрезал ей крылья. Не сломал, не покалечил случайно, а именно отрезал, аккуратно и намеренно, чтобы она больше никогда не смогла улететь.

Сволочи. Какие же, мать его, сволочи.

— Давай, — прохрипел я, протягивая к ней руку. — Вылезай. Надо идти.

Она не двинулась. Просто сидела и смотрела сквозь меня, будто я был стеклянным. Будто меня вообще не существовало, а за открытой дверцей была не свобода, а очередная ловушка.

— Слышишь меня? Здание горит. Ещё пара минут, и мы оба тут зажаримся.

Ничего. Никакой реакции.

Ладно. Будем делать по-плохому.

Я протиснулся в клетку, обдирая плечи о прутья и шипя сквозь зубы, схватил её за руку и потянул к выходу. Она вдруг забилась, заколотила культями по воздуху, разинула клюв в беззвучном крике и вцепилась когтями в моё предплечье. Боль была резкой, как от ножа, и я почувствовал, как когти входят в мясо и как по руке течёт горячее.

Но не отпустил. Просто стиснул зубы и потащил её наружу.

— Тише, — сказал я, перехватывая её поудобнее. — Тише. Я не они.

Она продолжала вырываться, но уже слабее, и я поволок её к выходу, закинув её руку себе на плечо. Идти с такой ношей было почти невозможно, ноги подкашивались, и в какой-то момент я просто упал на колени. Выбор был простой: ползти или лежать и ждать, пока потолок рухнет.

Ползти было больно. Дым опустился ниже, и единственный воздух, которым ещё можно было дышать, остался у самого пола, в узкой полоске между досками и серой пеленой. Я полз на четвереньках, прижимая птицу одной рукой и упираясь другой в горячие доски. Колени горели. Ладонь горела. Лёгкие горели. В какой-то момент мне показалось, что я горю весь, изнутри и снаружи, и что граница между мной и огнём куда-то исчезла.

Впереди показался серый свет. Выход. Ещё немного.

Я выполз наружу и несколько секунд просто лежал лицом в грязи, хватая ртом воздух и чувствуя, как тело сотрясается от кашля. Грязь была холодной и мокрой, и это было самое прекрасное ощущение в моей жизни. В обеих жизнях.

Потом поднялся на колени и помог птице опуститься рядом с лисицей. Та сразу отползла в сторону и замерла, уставившись в землю стеклянным взглядом.

Гвардейцы стояли полукругом и смотрели на меня. Пятнадцать человек, все здоровые, все при оружии, все в чистой форме без единого пятнышка сажи. Факелы в руках, мечи на поясах, кони за спиной переступают с ноги на ногу. И ни один не двинулся с места.

Я поднялся на ноги. Колени дрожали, и пришлось расставить ноги пошире, чтобы не упасть. Руки тряслись. В горле першило так, будто я наглотался битого стекла. Но это было неважно.

— Там ещё семеро, — сказал я.

Никто не ответил. Капитан смотрел на меня с каменным лицом, его люди переглядывались между собой, и в этих взглядах читалось одно: псих, что с него взять.

Ладно. Не хотите — не надо. Я справлюсь сам.

Развернулся и пошёл обратно.

На этот раз было ещё тяжелее.

Дым стал гуще, плотнее, и я продвигался почти вслепую, ощупывая стену обожжённой ладонью и считая шаги. Семь до угла. Поворот. Ещё двенадцать до ряда клеток. Я повторял эти числа про себя как мантру, цеплялся за них, потому что если остановиться и подумать о том, что делаю, то ноги откажутся идти.

Семь. Поворот. Двенадцать.

Не думать. Просто идти. Шаг за шагом.

Лёгкие отказывались работать. Каждый вдох давался с хрипом и свистом, будто внутри что-то порвалось и теперь болталось, мешая воздуху проходить. Кашель накатывал волнами, сгибал пополам, и несколько раз я просто останавливался, упершись рукой в стену и пережидая, пока отпустит. Перед глазами плыли чёрные пятна, и я не сразу понимал, это дым или уже сознание начинает отключаться.

Неважно. Семеро. Там ещё семеро.

Клетка. Внутри кто-то, свернувшийся в тугой клубок. Комок серой шерсти, прижавшийся к дальней стенке. Не шевелился, и на секунду я подумал, что опоздал.

Рванул засов, обжигая пальцы о раскалённый металл, и осторожно протянул руку внутрь. Коснулся тёплого меха, и клубок дрогнул. Под тонкой шкуркой билось сердце,