Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

Ключевым фактором, повлиявшим на моё решение, впрочем, были не просьбы учеников, а желание самой футболистки. То, что Диль не на шутку подружилась с мячиком, видно было невооружённым глазом. Фамильярка редко позволяла себе проявлять какие-либо симпатии. Собственно, она за всю свою карьеру пока лишь раз попросила у меня нечто не необходимое и просто для себя — очки. Так что позволить ей заниматься футболом показалось мне хорошим подарком, что ли. Тут обычному человеку-то — всю голову сломаешь, думая, что подарить на день рождения. А фамильяр — того страшнее. Грех отмахиваться, когда решение само плывёт в руки.

Итак, да, академическая жизнь возобновилась, вернулась на круги своя, пополнилась новыми интересными кругами. Жизни всех людей тоже постепенно приходили в норму. Выздоравливал Леонид, и Акопова ходила навещать его в больнице, приносила фрукты и подолгу оставалась. Выздоравливал Вадим Игоревич, и я ходил навещать его в больнице, приносил фрукты и подолгу оставался. Временами нам мешала его невеста, Прасковья Ивановна, но Господь ей судья. Пару раз понаехала даже матушка Серебрякова. В первый раз удачно столкнулась с будущей невесткой, и они даже обнялись.

Выздоравливали и иллюзионные маги. Кто-то приходил и к ним, но мне сие было безынтересно.

В целом, жизнь наладилась совершенно, за исключением трёх нюансов, каждый из которых требовал для себя некоего участочка в мозгу. Выпускать их из виду было нельзя.

Первый: уменьшенный Акакий Прощелыгин продолжал жить у меня дома в аквариуме, грустил, тосковал и, помимо питания (благо ел он, в силу причин объективных, настолько мало, что, пожалуй, ничего), требовал денег. Без денег он уходил в глухую депрессию, опасную для жизни. Поэтому я каждый день кидал ему какую-нибудь купюру или клал осторожно монету. Загадочная душа Акакия от этих бессмысленных действий ликовала. Танька смотрела на меня выразительным взглядом, но я ей врал, что это просто копилка, в которой временно живёт Акакий.

В том, что его необходимо увеличивать, ни у кого сомнений не было. Как? — вопрос интересный. Акакий, как мы все помним, возлагал огромные надежды на некое зелье, для которого ему не хватало ингредиентов. Сердобольная Танька однажды закупила всё необходимое в лавке и под истерическим руководством Акакия сварила на нашей кухне нечто настолько вонючее, что я, придя домой со службы, поставил вопрос ребром:

— Таня, всё! Финита. Я готов был молчать, пока ты оставалась в рамках традиции, но коль уж дошло до таких экспериментов, вынужден настаивать: нам нужна кухарка.

— Саша, фр! Ты ничего не понимаешь, это зелье для Акакия!

— Кухарка и избавиться от Акакия.

— Фр!!!

— Ладно, давай проветрим и поужинаем.

— Ужина нет, я весь вечер зелье варила.

— …

— Саша, не молчи так!

— Ну нормально! Она весь вечер готовит для какого-то парня, который живёт в моём доме, а мне даже помолчать нельзя так, как мне хочется.

— Ты этого парня сам сюда приволок!!!

— Молчи, женщина! Нельзя так говорить. Молчи и винись.

— Всё-таки, Саша, хоть мне и стыдно, но фр…

Зелье, разумеется, не сработало. Почему «разумеется»? Не знаю даже. Просто я почему-то не сомневался. Акакий им обпился и едва не помер. Носился с воплями по аквариуму, бился головой об стенки, надорвал купюру, а закончил тем, что, силой мысли приподняв монетку, умудрился её на себя обрушить. Тут-то бы всё и закончилось, если бы не Даринка, которая тем вечером осталась у нас. Она с увлечением юного натуралиста сидела перед аквариумом и через лупу лицезрела удивительные приключения Прощелыгина. Когда же дело дошло до самозадавления, она решительно вмешалась и сняла с несчастного монетку.

Не вырос Акакий в результате ни на миллиметр. Мы проверяли: перед экспериментом я чернилами поставил на стекле меточку над головой вытянувшегося подопытного.

После этого случая Акакий впал в уныние, и даже деньги не сильно его веселили. Я забеспокоился и привёл Фадея Фадеевича Жидкого. Тот долго смотрел через лупу на Прощелыгина, потом посмотрел без лупы на меня и грустно спросил:

— Но как?

— Что вы подразумеваете?

— Техническую часть, разумеется. Я могу его арестовать, а что дальше? Наши тюрьмы не приспособлены к содержанию таких… заключённых. К тому же по решению суда он вовсе признан душевнобольным и нуждается в лечении и уходе. Можно, конечно, принести аквариум в палату… Давайте откровенно, Александр Николаевич, вы ведь понимаете, что такое «профессиональная деформация». Сколько, по-вашему, персонал будет морочиться со столь необычным пациентом? Куда его выписывать, как он будет жить в обществе? Не проще ли избавиться от такой мелочи и написать в отчёте, что пациент сбежал, благо, он это уже проворачивал, и подозрений формулировка не вызовет?

— Грустные вещи, Фадей Фадеевич.

— А мне-то как грустно. Признайтесь, вы просто пытались перевалить это всё с больной головы на здоровую.

— Я даже и не пытался создать впечатление, будто это не так.

— Предложил бы забрать, но… Вы с супругой, по крайней мере, маги. К тому же вы известны своей способностью справляться с самыми невероятными трудностями. Тут у него будет хоть какая-то надежда.

Фадей Фадеевич выпрямился, положил лупу на стол и, немного подумав, добавил:

— К тому же, учитывая всё, случившееся с этим гражданином, я считаю, что он уже несёт вполне адекватное проступку наказание, что можно бы и оформить, скажем, как домашний арест. Если хотите, сделаю вас тюремным надзирателем. Или санитаром… Но это уже через посредство врача.

— Прошу прощения?..

— Ну, формально вы ведь за ним присматриваете? Присматриваете. Он является пациентом? Является. Теперь, когда я об этом знаю, молчать с моей стороны было бы преступлением. Так что, пожалуй, да, вне зависимости от вашего желания, вы будете устроены санитаром в психиатрическую лечебницу. Ходить никуда, разумеется, не нужно, за жалованьем разве что.

Я как стоял — так и сел, безмолвно глядя на господина Жидкого. Чего угодно я ждал от этого визита, но только не должности санитара психиатрической лечебницы.

С неделю я надеялся, что Жидкий просто пошутил. Однако потом ко мне приехал врач с соответствующими бумагами, и я их подписал.

— Буду навещать пациента раз в неделю, — порадовал меня врач. — Мне удобно вечером в пятницу.

— Ну что ж… На всякий случай сделаем вам ключ, я полагаю.

Танька в тот день сидела за столом, обхватив голову руками, в какой-то прострации.

— Тебе, кстати, тоже придётся устроиться санитаркой, — сказал я, сев рядом.

— М-м-м?

— Ну, я самый старший. Акакий на втором месте. Ты моложе. Кроме того,